Высота памяти 1 - Роман Тард

не награждён. Постоянный домашний адрес представляемого к награде и адрес его семьи — и дальше, чужой рукой, деревня, район, область, и фамилия матери, и то, что она мать.

Отдельной строкой, внизу анкетной части, стояла графа: «Служба в белой и других армиях и пребывание в плену».

Против неё был прочерк.

Я стоял над этим листом под чужой фамилией и читал про себя.

Всё было правда. Всё до последней запятой.

Ниже, через всю ширину листа, шёл главный раздел, и над ним стояло: «Краткое, конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг».

Изложение было написано простым и живым слогом — так, как их и учат писать, и так, как их всё равно никто писать не умеет. Про бой над переправой. Про то, как товарищ Соколов, ведя шестёрку на прикрытие, вступил в бой с превосходящими силами противника, связал ведущий истребитель с жёлтым коком, неоднократно отмеченный в донесениях над участком, сорвал его повторную атаку по повреждённому самолёту и прикрыл отход раненого лётчика. Мост сохранился. Потерь в группе не было.

Всё это тоже было правдой.

А в середине, между строками про бой и про раненого, стояло:

«…чем воспользовался ведомый мл. лейтенант Дёмин А., прикрывший ведущего от атаки сзади…»

Я перечитал эту строчку три раза.

Внизу, под изложением, стояла дата и подпись командира полка. Дата была — второе декабря.

Второго декабря Аркадий был жив. Бумага ушла в дивизию второго — и с тех пор шла: из полка в дивизию, из дивизии в армию, из армии дальше, туда, где командующий и член военного совета писали своё заключение, и потом вернулась обратно, вниз, ко мне.

Пока она шла, она была права.

— Прочли? — спросил писарь.

— Прочёл. — Я отдал ему лист.

* * *

Построение назначили на четырнадцать ноль-ноль, и это было не построение, а три минуты между вылетами.

Полк стоял на утоптанном снегу у КП, в две шеренги, в шинелях и в меховых. Дежурное звено не строили — оно сидело в готовности, у машин, и правильно делали, что не строили. Мороз к полудню не отпустил. Люди дышали в воротники. Стояли молча.

Приезжий был из армии, от военного совета. Немолодой, в белом полушубке, с усталым обветренным лицом человека, который за неделю объезжает шесть полков и в каждом говорит одно и то же. Он не говорил речей. Он развернул папку и стал читать.

Он читал: «Приказом войскам фронта, от имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красного Знамени…»

И — фамилию.

Дальше была секунда, в которую надо было выйти из строя. Я вышел.

Знак был тяжелее, чем я думал. Он лежал у приезжего на ладони — красное с золотом, и с изнанки торчал винт с гайкой, навёрнутой на два оборота. Приезжий положил его мне в руку вместе с бумажкой.

— Носить будете после. Не студитесь тут.

И кашлянул в рукавицу, отвернувшись.

— Служу Советскому Союзу, — сказал я.

И всё. Больше от меня ничего не требовалось, и это было милосердно устроено: устав не оставлял мне ни одного слова, которое я мог бы соврать. Я стал в строй.

Следом Гришин зачитал приказ по полку. Приказ был короткий и деловой: младшего лейтенанта Соколова А. Д. назначить командиром звена. Он прочёл это тем же голосом, каким читает разнарядку на горючее, и не прибавил ни слова от себя, и я был ему за это благодарен так, как редко бывал благодарен человеку.

— Разойдись.

Строй разошёлся за полторы минуты. Уже над полем шла ракета, и первая пара выруливала, и снег с плоскостей сдувало струёй, и в этом снегу пропало всё, что тут только что происходило.

Гришин задержал меня у крыльца КП.

— Ерохин, Клюев, Гуськов, — сказал он. — Твоё звено.

Ерохина я знал в воздухе. Две другие фамилии видел только в ноябрьских листах пополнения.

— Сегодня после ужина возьмёшь их лётные книжки. До первого общего вылета посмотришь каждого на посадке.

— Когда лететь?

— Когда будут машины и погода. Сейчас разберись, кого тебе дали.

Он ушёл к дежурному звену. Приказ уже сделал меня командиром, но Гришин оставил между приказом и первым вылетом работу, которую нельзя было выполнить строем.

Веселов стоял в стороне, у самого края, где кончалась утоптанная площадка и начинался сугроб.

Он не подошёл ни во время, ни после. Он стоял в расстёгнутой шинели, без рукавиц, — единственный на всём поле, кто не мёрз. Когда приезжий читал указ, Веселов беззвучно повторил про себя фамилию. До «разойдись» он не достоял.

* * *

Вечером я вкрутил орден в гимнастёрку.

Это оказалось делом неожиданно долгим и неловким. Дырки в сукне не было, её надо было проткнуть — я взял у Лунина шило и проколол, и продел винт, и стал наживлять гайку с изнанки, а гайка была маленькая, пальцы после мороза не гнулись, и она дважды падала мне за пазуху, и я дважды выуживал её из-под ремня. Лунин смотрел на эту возню и не помогал. Наконец я затянул. Изнутри, под сукном, гайка легла на грудь холодным пятачком — маленький твёрдый предмет, о котором теперь надо было помнить, чтобы не сорвать в полёте.

Бумажка лежала на нарах.

Она была маленькая, с ладонь, серая, шершавая на ощупь. Временное удостоверение. Орденской книжки вместе со знаком не было. Вверху типографским шрифтом стояли общие слова, одинаковые для всех: для сапёра, для разведчика, для санинструктора. Ниже, от руки, вписали моё звание, фамилию и номер знака.

Я положил её на нары и рядом положил орден, отвинченный обратно, чтобы не спать на винте.

В папке у Веселова про меня было всё.

* * *

Веселов пришёл, когда я дописывал письмо.

Я услышал его на ступеньках — по походке, по тому, как он обмёл ноги, аккуратно, дважды. Он вошёл, снял шапку у порога, потому что был вежлив всегда, и постоял, привыкая к темноте после снега.

— Товарищ младший лейтенант.

Я поднялся.

— Поздравляю, — сказал он. — С орденом и с назначением.

Я ждал.

— Я рад, — сказал он. — Правда рад.

И я понял, что он не врёт.

Глаза у него между тем прошли по нарам — по бумажке, по отвинченному ордену, по планшету с торчащим из него углом клеёнчатой обложки —