Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

— Теперь не возвращаюсь, — со вздохом согласился неправильный русский и, решительно мотнул головой, отгоняя мрачные мысли. — Ладно, земляк, пошли в трактир, — с силой хлопнул он по плечу опешившего нищего. — Я тебя накормлю до отвала, а ты мне о том, что на Руси делается поведаешь. Почитай, четыре года там не был.

Трактир встретил Савву одурманивающими запахами, заставив болезненно сжаться давно пустой желудок. Бывший подьячий робко прошёл в зал, прячась от бдительного трактирщика за широкой спиной земляка и осторожно присел на самый краешек лавки, моля изо всех сил Бога, чтобы новый знакомец не передумал.

— Чего изволите? — возникший перед ними трактирщик окинул Савву грозным взглядом, но прочь не погнал, видно уяснив намётанным взглядом для себя что-то о незнакомце.

— Мяса тащи, да вина заморского, — последовал небрежный ответ. — Не видишь разве, гуляем мы. — В руке русича блеснул серебром новенький гроссо, моментально заставивший трактирщика расплыться в радушной улыбке.

Савва и глазом моргнуть не успел, как стол уже ломился от разнообразной снеди.

— Ну, давай земляк, выпьем на последние деньги, — встряхнул головой незнакомец. — А завтра в вои к местному пану пойду проситься. Как думаешь, возьмёт?

— Тебя возьмёт, — уверенно заявил Савва, опрокидывая в себя огненную жидкость и тут же впился зубами в куриную ножку. — Только зачем бы тебе, коли обратно на Русь путь держал?

— Тебя как звать-то? — тут же помрачнел незнакомец.

— Саввой кличут. Я тут уже девятый год живу, — неожиданно признался он. — Сначала ничего было. Писарем на жизнь зарабатывал. А как рука усохла, так и всё. Теперь вот с хлеба на воду перебиваюсь.

— А меня Иваном зовут. Болотников я, — в свою очередь признался приезжий. — На Русь я возвращался, потому как царь там истинный сел, Дмитрий. Люди говорят, что по правде правил, служилых людишек в обиду боярам не давал. Зато и сгубили его эти бояре, — Болотников с силой грохнул по столу кулаком. — За правду его и сгубили, змеи проклятущие! Так нечего мне теперь на Руси делать, Савва. Разве что народишку набрать, да кровушки боярам пустить в отместку.

Болотников ещё больше помрачнел, опрокинул в себя ещё одну кружку огненного зелья и, забросив в рот целиком здоровенную сосиску, яростно заработал челюстями.

— Так жив царь Дмитрий. Не убили его, — робко заметил Савва, не забывая при этом налегать на еду.

— Врёшь⁈ — бешено сверкнули глаза и могучие руки притянули бывшего подьячего к вскочившему из-за стола Болотникову. — Я сам слышал, что его на куски боярские холопы порубили!

— Порубили, да не того! — засучил ногами Савва, тщетно пытаясь вырваться из стальной хватки. — Обознались они, да другого лицом похожего убили. А Дмитрий сбежать с Москвы сумел, да до Польши добрался. Теперь вот народишко со всех сторон кличет, престол отчий обратно отвоёвывать сбирается да бояр, что измену сотворили, покарать. Ты бы отпустил меня, мил человек. Задушишь ведь!

— А ты не брешешь? — Савву Болотников не отпустил, но хватку немного ослабил.

— Дык кого хочешь спроси. Третий день прошёл, как его грамоту здесь читали. А сам царь в Самборе гостит у своего тестя вельможного пана Ежи Мнишека.

Хватка неожиданно сменилась объятиями, да такими, что у окончательно ошалевшего подьячего кости затрещали. И в следующий миг хлопнула дверь, оставив Савву за столом одного.

— Этот добром не кончит, — покачал головой вслед исчезнувшему Болотникову бывший подьячий и вновь потянулся к еде.

2. Стылый ветер

Пролог

— Дмитрий⁈ Ты как здесь? А как же войско⁈

Князь Дмитрий Шуйский хмуро покосился на брата, ничего не ответил и, прошествовав к столу, жадно приложился к огранённому драгоценными камнями серебряному кувшину с холодным квасом.

— Чего молчишь, ирод? — не выдержав, сорвался на крик царь, подступив к князю. — Вижу же, что худые вести принёс! Сказывай! Не томи!

— Да откуда добрым вестям взяться, брате? — наконец отставил кувшин в сторону князь. — После того, как Шаховский начал воду в Путивле мутить, я добрых вестей и не жду, — боярин вытер губы рукавом дорогущей шубы, сел, тяжело дыша, на обитую итальянским бархатом лавку и, собравшись с духом, признался. — Побили нас тати. Всё войско побили.

Царь ещё больше сгорбился, словно ему на спину взвалили пудовую гирю, прошамкал, тяжело опираясь на посох к креслу.

— Где? У Коломны?

— Не дошли мы до Коломны, брате. Воры не только город взять успели, но и нам навстречу двинулись. Верстах в сорока от Москвы мы изменников встретили. И…

— И позволили себя разбить, — перебил брата царь. — Каким-то холопам позволили! — Шуйский, захлёбываясь от возмущения, затряс жиденькой бородкой. — Я же с тобой лучших воевод послал, Дмитрий! Мстиславского, Воротынского, Шеина, Голициных! Оружных людишек, сколько под рукой было, всех отдал! Вот Михайла даром что годами юн, этих татей на Пахре с малой ратью разбил. А ты… — Василий закашлялся, поперхнувшись словами и сразу как-то сдулся, потеряв весь задор: — А теперь что? Из Москвы бежать?

— В осаду сядем. Стены у города высокие. Не взять татям Москвы.

— А если москвичи им ворота откроют?

— Кому им? Ворам да разбойникам? Вот если бы с Болотниковым романовский выкормыш был, может и открыли бы. Но Гришка мёртв. А Мишка Молчанов, что к ляхам с царской печатью сбежал, за спасшегося Дмитрия себя выдать не рискнёт. Слишком многие этого разбойника в лицо знают. Он только и может, что грамотки на Русь слать.

— Он этими грамотками весь Юг взбаламутил! До того дошло, что в осаду садиться приходится!

Братья помолчали, сердито сверля глазами друг друга. Василий обессиленно откинулся на спинку жёсткого кресла, а Дмитрий вновь протопал к кувшину, оставляя грязные следы на персидском ковре.

— Государь, — в царский кабинет, приоткрыв дверь, заглянул молодой рында, насторожено косясь в сторону князя. — Гонец из-под Коломны прискакал. Впустить?

— Гони его в шею! — окрысился в ответ Василий, приподнявшись с кресла. — Долго же он скакал, если воевода наперёд его мне вести принёс!

Воевода дёрнулся, поперхнувшись квасом, с громким стуком поставил кувшин на стол. Рында отпрянул назад, хлопнув дверью. Царь, страдальчески подняв глаза к потолку, вновь опустился в кресло.

— Это что же, государь, ты меня сейчас в трусости обвинил⁈ Я без продыху скакал, лишь бы поскорее до Москвы добраться и город к осаде начать готовить.

— Пустое говоришь. Сядь!

Князь Дмитрий постоял, сжимая кулаки и, упрямо мотнув головой, вернулся на лавку. Вины за собой царский брат не чувствовал. Слишком много воевод Василий в этот поход послал. И каждый себя главным считал,