"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Глава 24

В петербургском университете организовалась студенческая дворянская беспартийная организация, имеющая целью объединить студентов, потомственных дворян в одно целое для защиты своих сословных и экономических интересов.

Петербуржский листок

На что похожа смерть?

Тик-так.

Нет, часов я не слышал, не через Тьму. Они поселились в голове. И тикали, тикали, не затыкаясь, отсчитывая последние минуты чужой жизни.

Тик-так.

Шаги.

— И всё-таки не нравится мне эта штука, — голос ворчливый, недовольный. — Может, ну её? Поругаемся с Аристархом? Так не в первый раз.

Ну её.

В бездну даже. И тень, чужая, огромная, присутствие которой заставляет Тьму замереть, вздыхает, соглашаясь с хозяином. Зато сквозь трещину проникает аромат кромешного мира. Он такой родной, успокаивающий, даёт силы ослабевшей хмари. Почему-то сейчас я не хочу видеть в ней свою Тьму. Нет, я знаю и знал, и понимаю всё. Но видеть — не хочу. А ещё, пробираясь внутрь, та, иная сила ускоряет процесс восстановления. Её притягивает к стенкам, заменяя этой силой частицы хмари. И тонкие ниточки, удерживающие тень, рвутся.

Но мы ещё на этой стороне.

В подвале? Там, где алтарь рода? Потому и ощущение, что сила кромешного мира, но не только она. Смесь? Взвесь? Точка соединения?

— И знаешь, — голос раздаётся вовне. — Всё-таки… ну его. В бездну Ваську с его экспериментами. Не хочу я это у нас оставлять. Если что, скажу, что сам решил. Или почуял неладное. Верно?

— Р-ра, — выдох чужой тени мешает ощутить момент, когда мир вокруг меняется.

И всё-таки Громовы это умеют — выбираться на ту сторону.

Раз и…

— Вот так, — колба касается земли. — Пускай тут постоит. Как-то оно мне спокойней… чужие здесь не ходят, так что, глядишь, и дождётся хозяина. А если там чего опасного, то тут пускай. Тут, друг мой, и бомбу рвануть можно, и ничего не будет.

Чужая тень давит. Ей тоже не нравится колба, а может, здесь, на другой стороне, она ощущает присутствие хмари яснее. Но не настолько, чтобы понять?

Рассказать?

А в том, что она может рассказать, я не сомневаюсь. Однако стенки колбы, сдерживавшие хмарь внутри, становятся скорлупой, которая защищает её, пока слишком слабую.

— И контур замкнём на всякий случай. Вот так совсем хорошо будет… теперь ни в круг, ни из круга никто и не выберется. Нет, вернётся Васька, я его самолично за уши оттаскаю, что бы там Аристарх не говорил, а это полнейший беспорядок…

Громов ворчит, и прикосновение разрывается.

А потом становится тихо. Человек уходит.

Не совсем, от него остаётся шлейф силы, но это я вижу потом. Позже. Сперва я ощущаю силу, знакомую и родную, давящую на стенки колбы. И трещина ползёт.

Трещины.

От первой берут начало другие. И их становится всё больше и больше. Расползаются линией водораздела, тут тебе и основное русло, и притоки. Красота же, если просто смотреть. И как вода, они несут силу кромешного мила, которую хмарь вбирает всем телом. Она мелко дрожит, и когда колба-таки разваливается, ещё некоторое время — кажется, что бесконечно долго — висит на месте.

А потом крылья расправляются. И походя, одним взмахом, втягивают силы из рунного круга. Вспыхивают и тают выведенные Громовым знаки. Кого другого они, может, и удержали бы, но хмарь…

Она велика.

Меньше той, какою была прежде, но больше нынешней раза… не знаю, изнутри сложно себя оценить размеры. Но важно не это.

Теперь я вижу то, что уже видел на картинках Тимохи. Очередные развалины, свидетельства существования в ином мире иной же цивилизации. Остатки белоснежных колонн, словно ребра мёртвого зверя, уходят в тёмные небеса.

Фонтан. Ладно, не фонтан, а так, ручеёк, пробравшийся из треснувшей чаши.

Вода.

Тьма тянется к ней. И замирает. Она не решается прикоснуться к этой чёрной, поблескивающей глянцем жиже. Она сомневается. И боится. Она знает, что это нельзя пить. Почему? Просто нельзя. Но она голодна.

Она так голодна.

И ей больно.

Было. И осталось.

Сколько она провела в той колбе? Годы и годы. Кажется, её и не пытались вытащить. Может, Профессор, в отличие от папеньки, не рискнул связываться с хмарью? Решил, что в колбе её держать безопаснее? Что для экспериментов хватит кого-то поменьше? И был прав, зараза этакая.

Она вздрагивает, не способная решиться. Голод борется со знанием, что эта вот сила, она… опасна? Да, пожалуй. Как опасен ядовитый плод. Но других нет. Сила пропитывает сам мир? Но это когда хмарь была заперта в колбе, казалось, что этой силы много, что ею можно насытиться.

Нельзя.

Слишком мало. Слишком разрежена эта сила. Слишком велики раны. Тело, только-только собранное по кускам, снова затрещало, готовое расползтись. И это заставило хмарь действовать.

Один взмах.

Один вздох. И крылья накрывают чашу. А потом вбирают в себя чёрную тягучую воду. Это похоже на огонь. Живой, который впитывается сквозь шкуру, который растекается по телу, наживо затягивая прорехи в нём. Она кричала, та хмарь, немо, страшно, и меня едва не выкинуло этим криком. А от Тьмы потянуло болью. И теперь как никогда стало очевидно, что их две — та, прошлая, и нынешняя, которая тоже смотрела.

Но и жила.

Сколько это длилось? Наверное, можно сказать про вечность. И нет, она не стала прежней, такой, какой была до встречи с Громовым. Она вобрала в себя силу источника, но и только. Сила не стала частью тени, она ощущалась, но чуждой, опасной, грозящей гибелью.

Огонь не исчез. Он горел внутри, неровно, нервно. Того и гляди вспыхнет, испепелив и хмарь, и всё-то вокруг.

А ещё появился след.

Нет, он был и прежде, висел бледной тенью, но теперь след сделался ярким. И хмарь двинулась по нему, она подбирала крупинки его, присоединяя к себе.

Раз.

И два.

Тик-так. Тик-так-мать вашу перетак.

Но с каждой крупинкой огонь внутри успокаивался. Будто эта сила его уравновешивала? Яд и противоядие? Хмарь не мыслила такими категориями. Она вовсе не мыслила, но ведомая звериным инстинктом подбирала то, что приносило облегчение.

След привёл к двери.

Полынье, вернее тому, что было полыньёй. Теперь от неё остался свежий шрам, который не спешил рассыпаться, но висел в воздухе. И хмарь потянулась к нему, втискиваясь, разрывая только-только сросшуюся ткань мироздания. И когда появилась трещина, настолько узкая, что не всякая кошка влезет, она просто рассыпалась туманом.

Выплеснулась.