Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

class="p1">Отец семейства встал и потянулся руками аж до потолка. Тело чувствовало себя так, будто ему двадцать, а не сорок. Вчера весь день ворочал камни на дальнем поле, должен был еле встать. И хоть бы хны.

Может, зерновуха помогла? Бабка Лукерья давала настойку для суставов на прошлой неделе. Похоже, сработало. Мужик хмыкнул, натянул рубаху и вышел во двор.

Черноложье просыпалось. Дворов двести, может чуть больше — кто же их считал. Деревня лежала в низине между двумя холмами. Утренний туман ещё стелился по огородам.

Петухи уже орали.

Сосед Прохор выгонял свою тощую корову на выпас. У неё даже рёбра торчат. Не любил засранец свою скотину. Впрочем, у всех тут коровы сейчас такие. Третий неурожай подряд. Но у Прохора и в лучшие времена ничего не менялось.

Борис зашёл в сарай и посмотрел на мешки — зерна всего на месяц. Может, на полтора, если экономить. Картошки взошло всего половина — проволочник добрался до клубней раньше, чем они дали ростки. Проклятые черви проедали ходы насквозь — сгнившие клубни оставалось только выкопать и выбросить. Репа стояла дохлая, а морковь вообще не взошла.

И неважно было крестьянину на то, что Раскол закрыт. Не до того.

Он стоял и смотрел на мешки. Считал, хватит или нет? До весны или нет? Настюха растёт, ест за двоих. Егор уже за троих, парню пятнадцать, кости тянутся. Алёшка ест мало, но ему нужно молоко, а корова даёт литр в день, и тот какой-то жидкий.

Страх голода жил в Борисе столько, сколько он себя помнил. Отец голодал. И дед голодал. Все по весне голодали, когда запасы кончаются и до нового урожая ещё два месяца.

Бывало. Часто бывало.

Но почему-то именно сегодня утром страх молчал. Борис посмотрел на мешки и не почувствовал привычной тошноты от подсчётов. Зерна мало? Ха, ну и ладно. Разберёмся. Он пожал плечами и пошёл к колодцу.

Марта вынесла на крыльцо завтрак. Привычная каша на воде, ложка масла и кусок хлеба. Борис сел, взял ложку и поднёс ко рту.

Каша пахла неправильно.

Он замер и понюхал. Испортилась что ли? Да нет, обычная пшённая каша. Марта варила такую каждое утро. Но сегодня запах вызвал лёгкую тошноту.

— Чего застыл? — спросила жена.

— Да нет, ничего. Каша что-то… горшок чистый был?

— Чистый, — Марта посмотрела на него. — Тот же горшок, что всегда.

Борис заставил себя съесть три ложки. Четвёртую не смог — желудок поднялся к горлу. Отставил миску.

— Похоже, я не голодный, — сказал он. — Потом доем.

Марта промолчала — лишь цыкнула, забрала миску и ушла в дом.

На рынке в Черноложье — если можно назвать рынком три ряда прилавков — Борис купил у Прохора кусок солонины. Вернулся домой, отрезал ломоть и начал есть. Мясо было жёстким, с прожилками жира.

Ох, как было вкусно! По-настоящему вкусно — так, что по подбородку потекла слюна. Борис даже не сразу это заметил. Вытер рукой и отрезал ещё кусок.

За один присест он съел слишком много. Марта стояла в дверях и смотрела на него с недоумением.

— Ты же говорил — не голодный.

— На кашу не голодный. А мяса охота.

— Ты понимаешь, сколько ты съел, Боря? Мы же на неделю столько покупаем.

— Ну… куплю ещё. Работаю много, телу мясо нужно.

— На что ты купишь? — Марта всплеснула руками, но Борис лишь отмахнулся от неё.

Днём он работал на дальнем поле. Ворочал камни, которые вылезли за зиму и таскал их на межу. Старший сын Егор помогал. Он всегда мало говорил и много работал. Борис это ценил.

— Батя, ты сегодня как бешеный, — сказал парень к полудню. — Мы за утро больше сделали, чем за прошлую неделю.

Борис остановился и посмотрел на кучу камней, которую натаскал. Штук сорок, некоторые были особо тяжёлыми. Уже должен был устать, а всё равно чувствовал себя как утром.

— Выспался хорошо, — сказал Борис. — Давно так не высыпался.

Это была правда. Спал как убитый. Раньше вечно крутился — то спина, то мысли о зерне, то Алёшка кашляет. А тут… просто лёг и провалился.

На обратном пути с поля Борис шёл мимо Черноложенского кладбища. Старое и разросшееся, оно стояло на невысоком холме за деревней. Кресты криво торчали из земли, как зубы у какого-нибудь старика. Ограда почти сгнила, дыры были заткнуты ветками.

Могильщик Трофим сидел у ворот на лавке и ковырял палкой в зубах.

— Здорово, Трофим, — сказал Борис.

— Здорово, Борька. Чего мимо идёшь?

— Дык как обычно, с поля домой. А ты чего сидишь?

— А чего мне делать? Пока никто не помер — сижу. Жду.

Борис хмыкнул. Трофим работал могильщиком тридцать лет. Дети любили трепаться, что он разговаривает с мертвецами.

— Слушай, Трофим, — Борис остановился. — От тебя чем-то пахнет. Мясом, что ли?

Старик посмотрел на него с удивлением.

— Мясом? Я с утра репу ел. Какое мясо?

— Да нет, не едой. Просто запах такой. Приятный.

— Приятный? — Трофим почесал затылок. — Ха-ха, с кладбища, может? Ты чего это?

— Ну да, — Борис хохотнул и пошёл дальше. — Наверное с кладбища.

Шёл ли запах от Трофима или от кладбища за его спиной Борис не разобрал. Но пахло приятно. Непонятно почему.

Вечером глава семейства сидел на крыльце и смотрел, как Настя играет с Алёшкой во дворе. Дочке было двенадцать лет. Тощая, с косой до пояса, она таскала младшего на спине. Алёшка смеялся, цепляясь за шею и кашляя между приступами смеха.

Борис смотрел на них и внезапно понял, что все его тревоги постепенно отступают. Как будто привернули фитиль у лампы.

Жена вышла на крыльцо и села рядом. Он взял её за руку, и они молча посидели. Марта положила голову ему на плечо. Потом Борис обнял жену и уткнулся носом ей в волосы. Пахло свежим хлебом и очень родным запахом.

— Ты сегодня другой какой-то, — тихо сказала Марта.

— Какой — другой?

— Спокойный. Обычно к вечеру ворчишь, что спина болит да колени ноют. А сегодня нет.

— Выспался, — повторил Борис.

Марта промолчала.

Заснул он очень быстро, и никаких снов не снилось.

А на третий день каша вызвала рвоту.

Борис еле успел выбежать во двор. Согнулся у забора и выблевал три ложки пшёнки, которые Марта уговорила его проглотить.

— Боря! — Марта выбежала следом. — Да что с тобой?

— Живот. Каша прокисла, наверное.

— Каша свежая! Я утром варила.

— Ну… значит я что-то не то съел вчера!

Марта хмурилась и смотрела на мужа. Борис выпрямился, вытер рот и улыбнулся.

— Да ладно тебе. Бывает. Живот у