Змий из 70х - Сим Симович

Борис Ефимович задрожал. Он судорожно придвинул к себе верхнюю историю болезни, потом вторую. Он вчитывался в размашистый почерк хирурга, и его лицо на глазах меняло цвет от пепельно-серого до пунцового. По всем законам медицинской науки написанное было чистым, абсолютным абсурдом. Но круглые печати стояли, а подписи дежурных анестезиологов подтверждали каждое слово.

— Альфонсо Исаевич… — выдохнул главврач, стягивая с носа очки. В его глазах стояли настоящие слезы колоссального нервного истощения и внезапного, ослепительного благоговения. — Вы… вы сотворили чудо. Это же статьи в международных журналах… Горздрав… да нас всех наградят!

— Оставьте награды себе и профессору Когану, — баритон Ала лязгнул холодным металлом. Он оперся костяшками длинных пальцев о стол, нависая над руководителем. — А теперь слушайте мои условия, Борис Ефимович. С завтрашнего дня я формирую свою личную хирургическую бригаду. Катерина переходит ко мне старшей операционной сестрой с двойным окладом. Мне отдают всё левое крыло на третьем этаже. И никто — ни вы, ни ваши заслуженные профессора — не смеет соваться туда со своими советами, консилиумами и министерскими протоколами. Я сам решаю, кого, когда и как резать.

Главврач попытался было открыть рот, чтобы привычно сказать что-то о штатном расписании, субординации и правилах, но наткнулся на тяжелый, свинцовый взгляд фиалковых глаз и поперхнулся словами. Этот невероятный, пугающий человек только что спас его кресло, свободу, а возможно, и жизнь. У него был полный, безоговорочный карт-бланш.

— Как скажете, Альфонсо Исаевич, — покорно, почти шепотом согласился Борис Ефимович, вытирая лоб платком. — Все бумаги я подпишу с утра. Выделим вам крыло. Идите отдыхать. Вы заслужили.

Ал удовлетворенно кивнул и вышел в коридор. Война с местной бюрократией была выиграна всухую. Больше никто не посмеет стоять у него над душой.

Он неспешно дошел до своей ординаторской. В маленькой комнате было темно и прохладно. Змий стянул через голову халат, пропитанный потом, запахами крови и медикаментов, швырнул его в бельевую корзину и подошел к раковине.

Ледяная вода обожгла разгоряченное лицо, смывая напряжение этого безумного марафона. Он долго, с наслаждением вытирал кожу жестким вафельным полотенцем, чувствуя, как постепенно возвращается в реальный мир. Сердцебиение успокаивалось, адреналиновый пожар в венах угасал.

Хирург сел на край потертого кожаного дивана, придвинул к себе тяжелый черный телефонный аппарат и снял карболитовую трубку. Палец быстро, по памяти прокрутил диск, набирая номер служебного входа театра.

Сквозь треск коммутатора послышались долгие гудки, а затем недовольный, старческий голос вахтера.

— Позовите Валерию. Из второго репетиционного зала, — властно велел Ал.

Пришлось подождать несколько долгих минут, слушая фоновый шум закулисья: обрывки фортепианных аккордов, чьи-то голоса и стук каблуков по деревянному полу. Наконец в трубке раздалось сбивчивое, прерывистое дыхание, а затем — тот самый родной, глубокий голос, от которого у Ала мгновенно расслабились натянутые как струны нервы.

— Ал? Что-то случилось?

— Случилось, звезда моя, — он улыбнулся в темноту, свободно откидываясь на спинку дивана. Его голос зазвучал невероятно тепло и нежно, разом стирая все следы холодной хирургической жесткости. — Я только что закончил. Устал как собака, но победил всю советскую медицину. Как твои успехи? Балетмейстер еще жив?

Лера тихо, устало рассмеялась на другом конце провода.

— Жив. Но близок к обмороку. Мы гоняем финал второго акта уже третий час, он зверствует. Я ног не чувствую, пуанты можно выжимать.

— Значит, самое время заканчивать с искусством на сегодня. Собирай вещи. Я буду у служебного входа через сорок минут, и мы поедем ужинать, — безапелляционно заявил мужчина.

— Геннадий меня убьет… — со вздохом, но абсолютно счастливо протянула девушка, уже зная, что спорить бесполезно.

— Пусть только попробует. Я отлично знаю, где у него сердце, — усмехнулся Ал. — Жди меня.

Он повесил трубку, накинул на плечи свое элегантное кашемировое пальто и вышел из больницы.

Вечерняя Москва встретила его колючим морозом и густым снегопадом. Метель закружила в своих ледяных объятиях, снег вкусно хрустел под тяжелыми ботинками. Черная «Волга» преданно ждала своего хозяина на заснеженной парковке под светом желтого фонаря.

Ал сел за руль, завел мощный мотор и включил печку, слушая, как салон наполняется мерным, успокаивающим гудением. Впереди его ждал теплый вечер, вкусная еда и долгие разговоры с единственным человеком, ради которого стоило каждый день выходить на этот бесконечный бой.

Черная «Волга» плавно затормозила у заснеженного подъезда. Лера буквально вывалилась из теплого салона — после изматывающего многочасового прогона у балетного станка ее ноги отказывались держать даже легкий вес собственного тела. Ал, не говоря ни слова, бережно подхватил ее на руки прямо посреди улицы, игнорируя слабое возмущение, и занес в подъезд.

В прихожей он усадил девушку на низкую банкетку. Лера бессильно откинула голову на стену, прикрыв глаза. Под ее густыми ресницами залегли глубокие тени усталости.

— Я больше никогда… ни за что в жизни… не надену пуанты, — пробормотала она, пока Ал аккуратно расстегивал молнии на ее тяжелых зимних сапожках.

— Слышу это перед каждой премьерой, — мягко отозвался баритон хирурга.

Он снова взял ее на руки, отнес в спальню и уложил на кровать.

Ал сбросил пиджак, небрежно перекинув его через спинку стула, закатал рукава белоснежной рубашки и присел на край постели. Его большие, сильные ладони, которые сегодня филигранно вытащили с того света пятерых безнадежных пациентов, уверенно обхватили ее тонкие лодыжки.

— Ал, не надо, я сама… — Лера попыталась отодвинуться, прекрасно зная, как сильно он вымотался после своей сумасшедшей смены.

— Молчи и расслабься, Валерия. Сейчас ты пациент, а я твой лечащий врач.

Его пальцы нащупали сведенные жестокой судорогой икры. То, что для обычного массажиста было просто натруженными мышцами, для Ала представляло собой открытую книгу анатомии. Он безошибочно знал, где проходит защемленный нерв, где скопилась обжигающая молочная кислота и как правильно нажать на пучки сухожилий, чтобы снять этот каменный спазм.

Движения хирурга были глубокими, сильными, но удивительно бережными. Он методично разминал ее стопы, проходя большими пальцами по каждому суставчику, разгоняя застоявшуюся кровь. Лера тихо, протяжно выдохнула, чувствуя, как невыносимая, тянущая боль растворяется, уступая место блаженному, пульсирующему теплу.

— Боже… — прошептала она, расслабленно утыкаясь лицом в подушку. — У тебя не руки, а чистая магия. Тебе нужно бросить хирургию и лечить балерин. Цены бы тебе не было.

— Я не делю свой