Сталинград - Константин Градов

принял формуляр и сложил его в планшет, и в этом тоже не было ничего, к чему можно было придраться. Машину он принимал по бумаге. По бумаге она была исправна и готова к боевому, и это была правда.

Трофимов подошёл к стоянке с синькой под мышкой, когда мотор уже грелся.

— Опять на север, — сказал он, не разворачивая синьки; раскладывать её было незачем, цель стояла там же, где вчера. — Тот же узел, развалины. Ночью он подтянулся, пехота снова под огнём. Шесть машин подымешь?

— Шесть, — сказал я. — Гладковскую заварят к выруливанию.

— Сёмина не жди, — Трофимов задержал взгляд на пустой стоянке четвёртой пары дольше, чем нужно для одного слова. — Машину списали, сам в санбате с ногой, ходит. Панин один. — Рука его потянулась было к карману, к махорке, и на полпути встала, и он опустил её, так и не дотянув: курить тут, при том, что считалось на пальцах за одну ночь, было нельзя. Взгляд его задел голый, без намотки, капот семёрки, задержался на нём короткую долю секунды и ушёл в сторону, словно споткнувшись. — Давай, Соколов. Придави им точку и приходи целым. Целыми приходите.

* * *

Развал заводского района мы знали уже наизусть — не первый раз доламывали его квартал за кварталом.

Узел открылся под крылом изломанным бетоном — обрушенные пролёты цехов, чёрные провалы, кирпич в воронках, всё то же, что вчера, только за ночь оживившее в себе новую точку. Я опознал её по трассам: от пролома в дальнем углу тянуло вниз, по нашим, что залегли на открытом и не могли встать. Зенитку он держал тут же — счетверённая двадцатка стояла где-то в развале, и едва мы навалились, она ударила вверх слитной светящейся метлой; рядом с ней раз, другой лопнул чёрной кляксой тридцатисемимиллиметровый — последняя его зенитка покрупнее, что доставала нас выше, на отвороте.

— Зенитка слева от пролома, в развале, — передал я. — Воробьёв, эрэсом по ней, как увижу. Морозов с Сошниковым — осколочным по тому углу, откуда садит по нашим. Гладков, Бабенко — сотками в подвал. Один заход, на второй ничего не останется. Со снижения не тяните прямо — отваливай на крыло, он того и ждёт.

Я положил семёрку в пологое пике на тот угол, откуда тянулись трассы. Чёрный провал рос под носом. Дал пару эрэсов и следом длинной из пушки — обе сошли с направляющих с шипящим хлопком и нырнули в пролом, выбросило кирпичом и пылью. Воробьёв за мной всадил свою пару в развал, где стояла двадцатка, — метла её мигнула, захлебнулась, встала. Я довернул, прострочил из ВЯ по тем, кто бил из угла, и ушёл вверх через крыло, ломая прямую.

— Командир, по тебе с правой, мелкая, — голос Ковальчука в наушниках, ровный, без спешки, и турель за спиной пошла на полборта. Он был мне глаза, повёрнутые назад, туда, куда я в развороте не смотрел. — Автомат ожил, ниже. Дал короткую.

— Вижу. Виляй за мной.

Морозов с Сошниковым обработали дальний угол осколочным — Морозов в один провал, Сошников рядом в другой, и оба свалили в сторону разом, на одной секунде. Сошников держался ведущему в хвост грамотно, без отрыва — тот зелёный, что осенью довернул не туда и едва не лёг под зенитку, за зиму вырос в лётчика, которого можно было не держать глазами. Гладков вышел на подвал с пологого, положил обе сотки точно под обрушенный пролёт — вспухло глухо, изнутри, часть стены сошла в провал, завалив то, что под ней билось. Бабенко на чужой звеньевой держался за ним, добил остатком по углу, откуда садило Ковальчуку, и вышел следом.

Двадцатка в развале попробовала встать ещё раз — мигнула трассой из другого проёма, перетащили они её, что ли, за ночь, — и Воробьёв вдавил в неё последний эрэс, и она смолкла совсем. Тридцатисемимиллиметровый разорвался чёрной гроздью на выходе, там, где мне только и можно было вытянуть, — я не пошёл прямо, бросил семёрку ногой вправо, потом скольжением влево, и гроздь вспухла позади, по пустому месту.

— Триста первый, как точка? — запросил я землю.

— Задавили, спасибо! — корректировщик, сквозь треск, в голос. — Поднялись, идём!

Боезапас был отработан, идти вторым по пристрелянному было незачем — точку придавили с одного. Я вывел группу из захода и развернул на курс домой, считая своих по сторонам: шесть. Все шесть шли со мной. У семёрки по той же правой консоли, что вчера, что Гончаренко с утра заклепал заплатой, толкнуло на выходе глухо — новая выбоина легла рядом со старой заплатой, в живучее место, где лонжерон держал. Элерон ходил. Я доложил землю, что вышел, и повёл шестёрку домой, на свою латаную полосу.

* * *

Группу я завёл на посадку первой, а сам ходил над полем, пока последний не сел.

Семёрка прокатилась по засыпанной за день полосе ровно — воронки у торца держали под колесом, не просели. Я подвёл её на стоянку, выключил зажигание, и винт прокрутился до остановки, лопасть за лопастью. Гончаренко стоял на месте, на том самом, на котором два года стоял другой, — встречал машину, как встречают машину: смотрел на неё, не на меня, искал глазами свежее. Нашёл сразу.

— По консоли опять взяли, — сказал он, проводя пальцем по новой выбоине рядом со своей утренней заплатой. — В то же место. Терпит. К утру залатаю.

— Залатай, — сказал я и слез на снег.

Он сказал «к утру залатаю» теми же словами, какими говорил тот, и в этом не было его вины, и не было ничьей вины, — просто слова у этой работы были одни на всех, кто её делал, и они переходили от мёртвого к живому, как переходил инструмент, как переходила машина. Гончаренко уже знал её консоль на ощупь — вторую выбоину в одно место. Через неделю он будет знать её всю. Так и положено. Я постоял у голого, без намотки, капота, отдавая семёрке остывать, и не нашёл в себе того, что искал, — упрёка чужому за то, что он встал на чужое место. Он не виноват был, что место освободилось. И он его держал.

У капонира на ящике с инструментом стоял стакан.

Я налил его ночью, сам, из его же фляги. Он наливал такой после каждого ордена и