Пройди свой путь - Иар Эльтеррус

идей, но ждать этого слишком долго. Отправив запрос о том, что следует сделать, девушка вскоре получила ответ и криво усмехнулась. Что ж, это тоже выход. Кто-то скажет, что слишком жестокий, но этому кому-то стоило бы побывать на месте раба, на глазах которого сдирают заживо кожу с его ребенка — такое здесь вовсю практиковалось, сумочки из детской кожи были очень популярны и дорого стоили. Об изнасилованиях, пытках и казнях даже говорить не стоило — жестокость на Энейме царила запредельная. И это следовало изменить.

— Вашего бога больше нет, он за свои преступления приговорен к ссылке в Бездну, — внезапно услышал каждый житель планеты пронизывающий до самого нутра женский голос, от одного звучания которого заныли не только зубы, но и все кости.

Люди потрясенно останавливались, до них мгновенно дошло, что произошло нечто страшное, да не просто страшное, а меняющее всю привычную жизнь. И всем стало жутко до мокрых штанов.

— Вы под его влиянием перестали быть людьми, став чудовищами, — безразлично продолжил пугающий голос. — Поэтому у вас есть три часа, чтобы освободить всех до единого рабов, выплатить им компенсации, добиться прощения и навсегда забыть о таком понятии, как рабство. Тот, кто этого не сделает, сгниет заживо! Мало того, тот, кто намеренно издевался над беззащитными рабами и получал от этого удовольствие, тоже сгниет заживо! Наказавший хоть раз раба без вины сгниет заживо! Не пытайтесь спастись, подонки, вам это не удастся. И не надейтесь, что ваша смерть будет безболезненной, вы полностью ответите за свои поступки.

Ошалевшие энеймцы растерянно хлопали глазами, до них просто не доходило, как можно жить без рабов. Это же так удобно! И за ничтожных рабов их, уважаемых господ, кто-то неизвестный собирается наказывать⁈ Это же несправедливо! Это неправильно! Каждый принялся лихорадочно вспоминать свои поступки, и многие покрылись холодным потом. Одни припомнили, как насиловали маленьких девочек, вырывая их из рук матерей. Другие — как забивали насмерть, сажали на кол и придумывали самые дикие казни за малейшую провинность. Это что же, теперь их за это убьют⁈ Они сгниют заживо⁈ Да как же так⁈ Так не должно быть!

Что-то изменилось в мире, принимающем новые законы, впечатывающиеся в него, как суть и основа. Самые жестокие работорговцы внезапно заорали не своими голосами, попадали, кто где стоял, и принялись извиваться. На их лицах, руках и телах начали появляться гнойные язвы, очень быстро расширяющиеся. Попытки помочь хоть кому-то из пострадавших ни к чему не привели — те вопили от боли, корчились, гнили и умирали. Медленно и страшно. Населению Энейма стало ясно, что голос не солгал, и люди взвыли от отчаяния. Они кричали в безмолвное небо, что так было принято, так их учили и воспитывали, так они жили поколениями и ни в чем не виноваты. Но на их оправдания никто не обращал внимания, на весах мироздания имели значение только совершенные деяния, а только затем их мотивы.

Зато какое счастье испытывали рабы, глядя на мучения хозяев! Кто-то могучий вступился за них, беззащитных и ни в чем не виноватых. Мало того, к лишенным ранее силы магам она возвращалась. И они начинали мстить — ничего не забыли и ничего не простили. Порой мстили очень жестоко и десятикратно. Что ж, они были в своем праве. Рабовладельцам предстояло на собственных шкурах познать все, что они несли другим.

Перепуганные происходящим энеймцы принялись срочно освобождать рабов и выплачивать им компенсации, прося отказаться от мести. Большинство соглашалось, но имелось немало тех, кто не способен был простить то, что с ними творили. Они отказывались. И мстили. Им за это ничего не было, разве что попытки изнасилования малолетних пресекались, попытавшихся сделать это просто отшвыривало в сторону, и звучало предостережение, что это слишком. Дураков противоречить силе, перевернувшей с ног на голову весь мир, не находилось.

Эрма кин Харт, отчаянно рыдая, вцепилась в мужа, на ладонях которого уже появились первые язвы. Она никак не могла понять, за что его наказывают, ведь они почти не наказывали рабов, в отличие от соседей. Ну велели выпороть вчера нерадивого дворника, так он сам был виноват! Не заметил кучку сухих листьев за амбаром. Ничего страшного с ним не сделали, ну полежал бы пару дней, всего-то. За что же умирает ее Сол⁈

— Не плачь, Эрма, — хмуро произнес мужчина, отстраняясь от жены, чтобы не заразить ее, она носила их второго ребенка. — Ничего не изменишь. С их точки зрения, — он поднял глаза кверху, — мы виновны. Им не докажешь, что таковы наши законы и обычаи, им на это плевать. Им их убогая справедливость важна. Видишь ли, рабам было больно. А нам не больно⁈ Да, кое-кто был слишком жесток, но не все же! Большинство требовало от рабов всего лишь выполнять приказы, делать свою работу добросовестно. И если те не желали это делать, их пороли. Это не жестокость, это необходимость! Это правильно! Но этим ничего не докажешь… Да они и не услышат…

Однако он оказался неправ, его услышали. Невдалеке проявилась туманная женская фигура, она некоторое время молчала, а затем спросила:

— То есть, изнасилование детей, по-вашему, не жестокость?

На стене напротив потекли картины, как рабовладельцы вырывали детей из рук матерей и творили с ними непотребства. Затем издевательства над девушками и женщинами. Убивали больных рабов, используя разные виды казней, порой самые дикие.

— Значит, все это не жестокость? — поинтересовалась туманная фигура.

Сол попытался ответить, но ему перехватило горло. Он понимал, что жестокости на его родине хватало, но вслух признать этого не мог, этому противилось все его естество. Да, хватало тех, кто перебарщивал, но они были в своем праве! Рабы обязаны подчиняться, что бы хозяин ни приказал! Так правильно! Многое кажется неприглядным и действительно жестоким, но на самом деле это не так — это всего лишь принуждение не понимающих своего положения к подчинению. Со многим Сол был не согласен и не раз пытался облегчить судьбу рабов, но не слишком старался, не желая идти против течения. Да и сам порой наказывал нерадивых. И не считал, что это что-то плохое. Так было нужно! Он никак не мог подумать, что за это когда-нибудь спросят, да еще и так страшно спросят.

— Вы здесь, похоже, еще худшие чудовища, чем я думала, раз считаете такое правильным, — из голоса туманной фигуры буквально сочилось отвращение, скорее даже омерзение.

— Вы просто не понимаете, что