Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Заводская изба, в которой я ночевал, стояла шагах в двадцати от печи. Маленький брусовой домик, в нём две комнаты: первая для общего рабочего ночёвочного помещения — там сейчас спали пятеро рабочих и два сторожа; вторая — отдельная комнатка с печкой-голландкой и железной кроватью, в которой Хомутов сам ночует два-три раза в неделю и в которой сегодня лёг я.

Стены брусовые, потолок низкий, между брёвнами — мох, законопаченный неровными клочьями. На стене — простая литография в раме «Спаситель в Гефсиманском саду» (стандартная провинциальная литография, какие в восьмидесятых годах продавались на ярмарках по двадцать копеек). На столике у кровати — керосиновая лампа со стеклянным колпаком, чернильница, перо, стопка чистых заводских бланков.

Печка-голландка натоплена с шести вечера, стены тёплые. Тихонов в пять минут одиннадцатого пришёл, посмотрел на температуру в моей комнатке, добавил два полена, ушёл — он сегодня дежурит у печи всю ночь, обжиг нужно проводить ровно, без скачков.

Я лёг в одиннадцать. Не сразу заснул.

В стене — тонкие брёвна, и через них слышно, что говорят в общем рабочем помещении. Голоса негромкие, после рабочего дня усталые. Говорили двое — судя по говору, оба молодые, годов по двадцать пять. Судя по интонации — товарищи, не первый год знают друг друга.

Один сказал:

«Митька. У барина-то нашего, городского головы, в столовой за обедом было видно — простой человек. Жрёт щи, как все, чай пьёт из общего стакана. Не в подстаканнике».

Второй ответил:

«Я на него ещё в позапрошлый раз смотрел. Он тогда тут ночевал в этой же избе, что и сейчас. Я думал — для виду. Ну, мол, барин у нас не как у Брянцева — который ночует в Казани в номерах „Старый Свет“. А оказалось — нет, не для виду. Он тут вторую ночь спит за зиму».

Первый:

«А правильно?»

Второй:

«Что правильно?»

Первый:

«Что барин в избе ночует. Ты себе представь, если бы такой барин был у Брянцева, у него бы рабочие что говорили?»

Второй помолчал, потом сказал:

«Не знаю, Митька. Я думаю — у нас тут другое. У Хомутова на заводе всегда так. Александр Васильич сам ночует в этой избе, когда нужен на обжиге. А наш голова — он Хомутова, кажется, уважает. И к Хомутову прилепился по той же привычке. Это не для нас представление. Это у них так заведено».

Первый:

«Уважает — это хорошо. Тогда правильно. А то у барина если был бы вид сверху, мы бы ему всем заводом не обжигали так, как сейчас обжигаем».

Второй:

«Спать давай. Завтра пятая камера в семь утра. Илье Иванычу ещё помогать».

Они замолчали. Я лежал, смотрел в потолочные брёвна, слушал, как в печке потрескивает.

В тысяча девятьсот двадцатом году при Магнитке, потом в шестидесятые при Норильске, потом в моё время в Нижнеярске на областном уровне это всё называлось разными словами: «образцовое поведение руководителя на производстве», «мотивация снизу», «трудовая этика». В восемьдесят втором году в заводской избе под Бережанском двое молодых рабочих говорили об этом без терминов, простыми словами — и говорили правду, которая в моих учебниках всегда упрощалась.

Это был подарок ночи, который я не предполагал.

Заснул в полдвенадцатого.

В пять утра в среду шестнадцатого марта в дверь моей комнатки тихо постучал Тихонов.

— Павел Андреевич. Закончили обжиг. Печь стоит на охлаждении. К двум часам открываем первую камеру.

Я встал. Умылся холодной водой из медного рукомойника в углу, оделся.

В заводской столовой — завтрак. Каша гречневая, чай, хлеб с маслом. Хомутов уже сидел, лицо у него уставшее — он спал часов пять, с полуночи до пяти, потом был на печи. Тихонов спал ещё меньше, но по нему этого было не видно — он был такой же сосредоточенный, как с вечера.

Завтракали молча, втроём за концом длинного стола. Никто не хотел говорить о результате, пока его не было. Это была профессиональная дисциплина — Тихонов её принёс с казанского завода, Хомутов — с петербургского технологического. Я, как пришлый, держался их правил.

К двум часам охлаждение должно было дойти до уровня, при котором первую камеру можно было бы вскрыть без ущерба для кирпича (горячий кирпич трескается при резком соприкосновении с морозным воздухом). К трём — вторую. До конца дня — все шесть.

С восьми утра до двух пополудни на заводе делали рутинные дела: грузили дрова на следующую партию, чистили дымоход (Тихонов сам, с помощником), проверяли железо тачек, обновляли глиняную обмазку дверей камер. Я ходил по двору, смотрел. Не вмешивался. Рабочие меня замечали, кивали — без подобострастия, без особенного внимания, как на привычного гостя.

В половине второго Тихонов проверил температуру в первой камере щупом через специальное отверстие в двери. Кивнул сам себе. Сказал Хомутову: «Откроем в два, как условились».

В два часа — Тихонов разломал глиняную обмазку. Дверь камеры открылась. Изнутри пошла волна тёплого воздуха — около пятидесяти градусов; от неё пахло обожжённой глиной, тем самым специфическим запахом свежего кирпича, который ни на что больше не похож.

Тихонов с Никифором по очереди начали вытаскивать кирпичи и класть их на сортировочный стол во дворе. Стол длинный, дубовый, на козлах, Хомутов специально велел его сделать в феврале для приёмки.

Хомутов рядом, проверял каждый кирпич: брал в левую руку, в правую — небольшой стальной молоточек с деревянной ручкой, колотил по углу. Хороший кирпич звенел чисто, высоким звуком. Плохой — отзывался глухо, как будто в нём был воздух или трещина внутри. Это был его отбраковочный приём, известный среди старых мастеров — звонкость и плотность кирпича определяются на слух точнее, чем глазом.

Я стоял у стола, наблюдал.

Из первой камеры — пятьсот кирпичей. К половине пятого их сортировка была закончена.

Хомутов отошёл от стола, посмотрел в свою конторскую книжку, в которой Никифор отмечал каждую группу.

Сказал, и в голосе у него была сдержанная радость — он редко так говорит:

— Павел Андреевич. Из пятисот: качественных, годных под казённый подряд — четыреста двенадцать. С дефектами поверхности, годных под местное строительство по сниженной цене — семьдесят одна. Бракованных полностью — семнадцать.

— Процент полной негодности?

— Три и четыре десятых процента, Павел Андреевич.

Хомутов сделал паузу, чтобы я успел перевести в голове.

— Это не наш зимний расчёт. Это лучше