Графиня Суровая - Галина Дмитриевна Гончарова

нижних чинов с умершими в скорости от тяжелых ран, 136 человек; ранено штаб-офицеры шлиссельбурскаго Мамкин, орловского Муцель, мариупольскаго легкоконного Вилиш-Сон, обер-офицеров 14, нижних чинов 283, из оных тяжело до 40 человек.

Генерал Александр Суворов.

«Из боевого прошлого русской армии», М., 1944, стр. 37–39

Источник: Вторая Турецкая война в царствование Екатерины II. 1787–1791 г.

Составил Генерального штаба полковник А. Н. Петров. С.-Петербург. 1880.

* * *

Письмо Суворова Потемкину о сражении при Кинбурне

Батюшка князь Григорий Александрович! Простите меня в штиле, право силы нет, ходил на батарею и озяб; милостивое ваше получил; ей, ей, всякий день один раз к вашей светлости курьера посылал.

Флот наш, светлейший князь, из Глубокой вдалеке уже здесь виден. О! колиб он как баталия была в туже ночь показался, дешева б была разделка; кроме малаго числа — все их морския солдаты были на косе против нас, только и тут им мало выигрышу. Ночью ближние казачьи к ним на косе пикеты, невидали чтоб кто ни есть из оставших перевозился; рано днем по большей мире перевезлось сот 6—7, тут натурально и раненые. Какие ж молодцы, светлейший князь, с такими еще я не дирался, летят больше на холодное ружье: нас особливо жестоко и, почти на полувыстреле, бомбами, ядрами, а паче картечами били; мне лице все засыпало песком, и под сердцем рана картечная ж, хорошо что их две шебеки скоро пропали; а как уже турки убрались на узкой язык мыса, то их заехавшия суда стреляли вдоль на нас по коей еще более. У нас урон по пропорции мал, лишь для нас велик, много умирает от тяжелых ран; тож у них и пули были двойныя, в том числе у моего обер-аудитора Манеева вырезана такая пуля из шеи. Но милостивый государь! Ежели бы не ударили бы на Ад, клянусь Богом ад бы нас здесь поглотил. Адмиралу теперь лучше разделываться с оробевшими людьми. Мой друг Иван ГригорьевичРек тоже слаб, тошно мне было как его было не стало, он меня по крепче. Реляция тихо поспевает; не оставте батюшка, по ней будущих рекомендованных, а грешников простите. Я иногда забываюсь. Присылаю вашей светлости двенадцатое знамя.

Источник: Вторая Турецкая война в царствование Екатерины II. 1787–1791 г.

Составил Генерального штаба полковник А. Н. Петров. С.-Петербург. 1880.

* * *

— Я хочу знать, что меня ждет.

Варя смотрела на одну из жертв террора.

Мадам де Ламбаль.

Да-да, та самая. Они по истории проходили, им рассказывали, как пример «гуманности и справедливости революций», надо сказать — не зря, прививку Варвара получила преотличную.*

*- мы — проходили. Причем наш историк обожал сравнения, типа «косяки Карла 1го — Луи 16-го — Николая 2го», судьба родных, судьба близких, ситуация в стране, соседи, которые ей пользуются. Прим. авт.

Революция?

Идите-ка вы… из этой страны, да подальше! Если кто-то заговорил о «мирных протестах», «восстановлении справедливости» и прочих «либретте, эгалите, фратерните» — надо отстреливать! Без жалости! Иначе кончится, как с этой женщиной. А ведь она Варина ровесница. Большие глаза, милая улыбка, и… такое!

Варя послушно взялась за карты.

— Мадам, вы были замужем, но овдовели. Вы не оплакиваете мужа, вы не были счастливы в браке. И я не вижу у вас детей.

Мадам послушно кивала головой.

— Вы находитесь рядом с троном. Я вижу корону не на вашей голове, но рядом с вами.

Близкая подруга Марии-Антуанетты кивнула. Она искренне считала, что гадалка — настоящая. Она же пришла в маске и плаще, не в карете, пешком, в сопровождении только одной служанки…

О том, что Варя гуляет по паркам не просто так, она разглядывает людей, запоминает лица, наводит справки, и кое-кого преотлично может узнать в любом виде, женщина не думала. Она следила за мельканием карт.

Да и в голове чуточку шумело… приятно так.

Варя медленно раскладывала карты.

— Простите, мадам. Я не хочу говорить вам, что я увидела. Это слишком ужасно.

— Говорите!

— Я… вы не поверите мне, — Варя качала головой, черные волосы со вплетенными в них золотыми змеями, извивались, и змеи тоже извивались, кажется, и одна из них сверкнула хищным зеленым глазом…

— Говорите, умоляю!

— Я вижу, как вас рвет на куски разъяренная толпа.

— ЧТО⁈

— Я вижу, как вас насилуют десятки человек, как вам отрубают грудь, как вспарывают живот, вы кричите, вы еще живы… пальцы Вари лежали на хрустальном шаре, тот светился слабым красноватым светом, и мадам дрожала все сильнее, ей казалось, что шар залит кровью. Хотя ничего тут такого не было, примитивный фокус с подсветкой…

— Я вижу, как человек идет по улице, обмотавшись кишками, как за ним несут за волосы голову… вашу голову, мадам! Ее кому-то хотят показать! Вижу ваше растерзанное тело. Вы уйдете в мучениях, не оставив после себя ничего, кроме ужасной памяти. Это случится в ближайшие пять лет! Над вами — черная пелена.

Варя отлично владела своим голосом. Низкий, глубокий, он разносился по комнате, проникал в уши, наполнял женщину ужасом.

Мадам охнула и осела в кресле.*

*- да-да, именно так и протекала прекрасная французская революция. Есть, что вспомнить. И либретте, и эгалите. Прим. авт.

Варя не стала хлопать ее по щекам или как-то приводить в себя.

Она ждала. И дождалась, когда мадам подняла голову, глаза ее наполнились ужасом.

— Вы… вы врете! Этого не может быть!!!

Только вот Варя смотрела с таким неподдельным состраданием, что мадам «пробило». Так — не врут. Ей сейчас не соврали.

Боже!!!

— Я… обречена?

Варя коснулась карт.

— Не знаю, мадам. Мы сами определяем наше будущее, только мы можем его изменить. Вы хотите знать, где можете выбрать иную развилку?

— Да!

Сказано это было настолько искренне, что Варя вздохнула. Вот ведь… ну умная женщина, а такая дура! Писала тебе Мария-Антуанетта, не лезь в Париж! А ты?

Но если тебе сказать про эту развилку… нет, нельзя.

А что можно?

— Мадам, давайте разложим карты.

Варя коснулась колоды, мадам смотрела с надеждой… ну скажите же мне, что не все потеряно! Что я выживу… я хочу жить! Я слишком молода, чтобы умирать!

Варя раскладывала карты так и этак. Меняла, переворачивала, просила мадам согреть их в ладонях, взывала к богам.

Потом попросила у мадам прядь волос, лично отрезала ее — и лично сожгла в ближайшей курильнице, взывая к Изиде — прорицательнице.

Нет-нет, в ЭТОЙ курильнице ничего постороннего не было, только