Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

Лиля Бергштейн вытянула шею, пытаясь разглядеть что-нибудь за стеклянными дверями. Там, за пределами гостиницы, был город. Прага. Она читала про неё — Карлов мост, Пражский Град, узкие улочки Старого Места… Всё это было где-то там, за дверями, за стеклом, такое близкое и такое недоступное… такое волшебное…

— Лилька, не вертись, — негромко сказала Маша Волокитина, капитан. Она стояла чуть впереди остальных, прямая, собранная, с капитанской повязкой на рукаве спортивной куртки.

— Я не верчусь, — отозвалась Лиля, но шею втянула.

Рядом с ней Алёна Маслова что-то шептала Юле Синицыной, показывая глазами на портье за стойкой — молодого чеха с усиками, который поглядывал на советских спортсменок с вежливым любопытством. Синицына поправила очки, вглядываясь в портье.

— Ни капельки не похож. — сказала она Масловой: — какой из него Марчелло Мастроянни?

— Да похож! Похож же! — отзывается Алена: — ты посмотри какой нос! Вылитый Марчелло Мастроянни!

— Во-первых Марчелло Мастроянни итальянец, а это чех. Во-вторых, ему сейчас уже сколько… шестьдесят лет? А этот молодой совсем. В-третьих, Марчелло Мастроянни актер, а это — администратор гостиницы. И в-четвертых…

— Юлька, с тобой разговаривать невозможно!

— Ты опровергаешь сама себя, Маслова. Как невозможно, если ты со мной разговариваешь?

— Арргхх! — Алена складывает руки на груди и демонстративно отворачивается.

Чуть в стороне держалась ташкентская тройка — Гульнара Каримова, Зульфия Рахимова и Надежда Воронова. Каримова стояла неподвижно, руки сложены на груди, лицо — как маска. Тёмные очки она так и не сняла, хотя в холле было темновато. Рахимова, «Газель», переплетала свои косички, позвякивая браслетами.

— Нормальные они девчонки. — говорит стоящая рядом с ними Надежда Воронова: — вон та, в очках — вообще странные стихи пишет, прямо с лету. Слушай, какая рифма к слову «в процессе», а? На месте?

— Принцессе. — отвечает Зульфия Рахимова и ее многочисленные браслеты звякают, соприкасаясь: — принцессы в процессе, вот как мы сейчас. А то, что девчонки прикольные я сразу поняла. Если бы наша Королева с ними не посралась еще… она же летела рядом с их Ариной, Принцессой Железякой.

— Помолчи, Рахимова. — морщится Гульнара Каримова: — у меня от тебя уже голова болит.

Ещё дальше, почти у самой стены, стояла Евдокия Кривотяпкина. Невысокая, стриженная под ёжика, с пластырем на переносице и тонким шрамом на щеке. Она разглядывала плакат на стене — что-то про социалистическое соревнование — с таким выражением лица, будто читала приговор. Рядом с ней Нина Петрова тихо переговаривалась с Виктором.

— Товарищи!

Голос прорезал гул холла, как нож.

Все обернулись.

К ним подошёл человек в сером костюме. Невысокий, сухой, с залысинами и аккуратно подстриженными усиками. Лицо — незапоминающееся, из тех, что видишь в очереди за колбасой и тут же забываешь. Но глаза — цепкие, внимательные, оценивающие. В руках — кожаная папка.

Курников. Сопровождающий от комитета.

— Товарищи спортсмены, — повторил он, останавливаясь перед группой. — Номера готовы. Проходим быстро, не задерживаемся. Все ко мне.

— В смысле — все? — спросила Алёна. — В один номер?

Курников посмотрел на неё так, будто она сморозила глупость.

— В мой номер. Для инструктажа. Холл — общественное место, советские спортсмены не могут стоять в холле чтобы все их могли увидеть.

Он развернулся и пошёл к лестнице. Девушки переглянулись.

— Так нас завтра и так все увидят. — сказала Маслова: — какая к черту разница?

— Пошли, — тихо сказала Маша и двинулась следом за сопровождающим. Номер Курникова был на втором этаже, в конце коридора. Стандартный одноместный — узкая кровать, застеленная коричневым покрывалом, письменный стол у окна, шкаф, тумбочка с графином воды. На столе — та самая кожаная папка, раскрытая. Рядом — стопка паспортов.

Как только вся команда втиснулась в номер — стало тесно. Девушки набились как сельди в бочку: кто-то присел на край кровати, кто-то привалился к стене, кто-то остался стоять у двери. Пахло пылью, чужим одеколоном и чем-то казённым.

Курников встал у окна, спиной к свету. Лица его почти не было видно — только силуэт на фоне занавески.

— Итак, — начал он, и голос его звучал ровно, без эмоций, как диктор на вокзале. — Порядок пребывания. Слушаем внимательно, вопросы в конце.

Он взял со стола листок бумаги.

— Первое. Документы.

Его рука опустилась на стопку паспортов.

— Все документы остаются у меня. До отъезда. Это стандартная процедура для выездных делегаций.

— А если… — начала Алёна.

— Вопросы в конце инструктажа, — отрезал Курников. — Второе. Режим передвижения. Выход из гостиницы — только в составе делегации, только в сопровождении ответственного лица. То есть меня. Самостоятельные прогулки по городу запрещены.

— Но… а как же Карлов Мост? — раздался голос Лили Бергштейн: — и мост, и кнедлики, и мощеные улочки! И часы… нам Сашка про часы рассказывала!

— Вы сюда приехали не достопримечательности разглядывать. Наша страна доверила вам отстоять честь всего советского народа в спортивном поединке. Это такая же война, как та на которой воевали и гибли наши деды и отцы. — Курников выпрямляется и окидывает всех присутствующих взглядом: — они умирали за ваше право жить под мирным небом, а вы будете по магазинам тут бегать? Развлекаться? — его взгляд упирается в Лилю и та — опускает глаза.

— Нет… — говорит она тихо.

— Ваша задача — выиграть матч у чехов. — продолжает рубить Курников: — и не совершить никаких действий, так или иначе порочащих образ советского гражданина и спортсмена. Тем более вы — девушки. Советские спортсменки — лакомый кусок для западной прессы, имейте это в виду. Потому любые контакты с местным населением — только через официального переводчика.

— А где переводчик? — спросила Каримова.

— Переводчик будет предоставлен на