Фантастика 2026-93 - Иван Басловяк

Мне доводилось их видеть лишь на редких летучих совещаниях. Громов, обычно напоминавший гранитный утес, вдруг оказался сед и осунулся, его мундир висел на нем мешком, а голос, привыкший командовать полками, превратился в хриплый, надорванный шепот. Разумовский же, всегда выглядевший вполне упитанным, теперь казался тенью прежнего себя — его лицо стало прозрачно-бледным, а в запавших глазах горел лихорадочный, нечеловеческий огонь.

Оба охрипли от круглосуточных криков, приказов и разборок, их тела держались лишь на адреналине и железной воле. Что один, что другой были похожи на загнанных лошадей, но останавливаться даже для малейшей передышки не смели. От слаженности их действий зависело слишком многое.

Особое внимание было уделено, конечно, Нижнему городу. Эту гноящуюся язву на теле столицы взяли в плотное кольцо оцепления. Вход и выход были строго регламентированы. Через Арину Крабу и его «волчарам» было сделано предельно ясное и недвусмысленное внушение: если в дни коронации в их вотчине случится хоть один серьезный косяк — либо массовая драка, либо подозрительный пожар, — пусть каждый сам себе кол для задницы готовит. Ибо имперская стража войдет туда уже не для задержаний, а для глобальной зачистки. Кажется, они прониклись серьезностью наших предупреждений. Со стороны трущоб в эти дни стояла неестественная, пугающая тишина. Даже воронье, обычно со зловещим граем кружившее над свалками, куда-то попряталось. Мое уважение к непререкаемому авторитету волчар возросло.

А я… Я тем временем готовился к главному испытанию. Не к привычному бою, не к дипломатическим переговорам. К чему-то куда более изощренному и, на мой взгляд, совершенно бессмысленному. К исполнению традиции.

По древнему обычаю, идущему, по уверениям сановников, еще от первых князей (кстати, враки, у нас такого не было), будущий государь за три дня до коронации должен был удалиться в специальную Келью Смирения — маленькую, аскетичную комнату при главном храме, и просидеть там все это время в полном уединении, питаясь лишь хлебом и водой. Символический жест отречения от мирских благ и приготовления души к тяжести короны.

Это бесило меня до глубины души. Драгоценное время, когда каждый миг был на счету, когда само существование империи висело на волоске, я должен был тратить на сидение в четырех стенах, жуя черствый хлеб! Это была несусветная, архаичная глупость! Но… иначе нельзя.

Мои советники — да, появились и такие, в первую очередь старый церемониймейстер, граф Афанасьев, — чуть не падали в обморок при одной моей попытке оспорить этот ритуал.

— Ваше Величество! — молил граф, заламывая руки. — Мы уже нарушили столько традиций, отрекшись от богов! Светская и военная элита и так в ужасе от нововведений! Оставьте хоть эту, самую главную! Это покажет, что вы чтите заветы предков, что вы — не просто узурпатор или реформатор, а законный император! Храм разрушен — это уже катастрофа. Поэтому мы заменим его на камеру Приказа Тайных Дел.

И главный удар — это мое бесполезное, дурацкое «добровольное» заточение транслировалось на все магические экраны страны в прямом эфире. Все три дня! Народ должен был видеть своего будущего императора — сосредоточенного, одухотворенного, отрешенного от мирской суеты. Это был гениальный пиар-ход и одновременно адская пытка.

Пришлось смириться. Стиснув зубы, я в сопровождении торжественной процессии прошел в камеру и позволил запереть себя в этой голой каменной конуре с соломенным тюфяком вместо нормальной кровати, кувшином простой воды и краюхой хлеба. Дверь закрылась. Наступившая тишина оглушила.

И началось. Я сидел на тюфяке, скрестив ноги, глядя в стену, на которой висел лишь простой деревянный символ Инлингов. А где-то там, за этими каменными стенами, кипела жизнь, плелись интриги, враг готовил удар, а мои генералы и шпионы сражались за безопасность империи. А я был здесь. В заточении. Добровольный пленник, заложник глупого ритуала.

Каждые несколько часов в окошко двери вставлялась линза магического транслятора. Я чувствовал ее холодное, бездушное присутствие. И в этот момент поднимал голову, складывал руки на коленях и надевал маску — лицо одухотворенного страдальца, человека, погруженного в высокие думы о судьбах империи. Я изображал смирение. Я изображал просветление.

А внутри… Внутри я метался как дикий зверь в клетке. Мысли неслись вихрем, одна безумнее другой. Я проклинал всех и вся — глупых жрецов, придумавших эту пытку, регента Шуйского, доведшего империю до ручки, из-за чего мне теперь приходилось вот так вот выкручиваться, бандитов из Нижнего города, которые могли в любой момент все испортить, таинственного Хозяина из Нави, не дававшего мне покоя, и даже свою сестру Настю — у этой не было и грамма сочувствия к моему положению. Более того, она была даже рада избавиться от бремени правления.

Часы тянулись мучительно долго. Хлеб казался опилками, вода — отравой. Одиночество и бездействие разъедали сознание хуже любого яда. Я мечтал о своем кабинете, о картах, о многочисленных отчетах и донесениях, даже о криках Громова и ледяных взглядах Разумовского. Все было бы лучше, чем тишина и притворство.

Но я держался. Потому что это тоже была битва. Битва с самим собой, со своим нетерпением, со своей гордыней. И битва за умы миллионов моих подданных, которые с жадным любопытством смотрели на экраны и видели не раздраженного, уставшего мужчину, а будущего Императора, готовящегося принять свою судьбу.

И вот, наконец, третий день подошел к концу. За дверью послышались шаги. Скоро меня выпустят. Скоро начнется главное действо. Коронация.

Я сидел, глядя на дверь, все так же сохраняя на лице маску смирения. Но внутри уже бушевала гроза. Хватит сидеть! Пора действовать. И пусть тот, кто посмеет омрачить этот день, готовится к встрече не с одухотворенным отшельником, а с Волком, которого три дня томили в клетке. И теперь он был голоден. Голоден до порядка. Голоден до победы. В общем, просто хотел поесть нормальной еды.

Дверь Кельи Смирения — глупое название, но людям нравится, — отворилась с тихим, но торжественным скрипом, который в оглушительной тишине трехдневного заточения прозвучал как удар гонга.

Свет, который хлынул внутрь, был не ярким, а каким-то размытым, молочным, но для моих глаз, отвыкших от чего-либо, кроме тусклого свечения магического кристалла в углу, он резал как лезвие. Я непроизвольно зажмурился, ощущая, как из-под век бегут слезы — не эмоциональные, а физиологические, защитная реакция организма, вышедшего из тьмы.

Стоящие на пороге агенты приказа и толпа придворных, замершие в почтительных позах, показались мне лишь смутными тенями. Их лица были обращены ко мне, и я чувствовал на себе тяжесть их взглядов — ожидающих, оценивающих. Я сделал шаг вперед. Ноги,