"Фантастика 2026-111". Компиляция. Книги 1-38 - Сергей Витальевич Карелин

Кричала явно больше для проформы. Так что я вышел ненадолго из парной и вернулся с веником, запарил его, а затем на ощупь стянул с девушки полотенце. И нет, на ощупь совсем не потому, что туман был такой густой, хе-хе-хе…

— Коль, а может, не надо? — уже с большим ужасом в голосе спросила фиолетовая.

— Надо, Мита, надо… — ответил я, а затем свистнул веник, опускаясь на сочную в бирюзовом тумане попку. В нём она казалась тёмно-коричневой.

— Ай! Мама! Мама! — повторяла она услышанную где-то фразу.

Через пару минут пар рассеялся, я подбавил ещё, но уже без добавлений, и снова попарил Миту. Вскоре вместо неё на верхнем ярусе полога лежала безвольная тушка с выражением полного кайфа на лице. Губы расслаблены, глаза прикрыты, а рот приоткрыт, и из него свешивается язык.

— А-а-а… — улыбаясь, выдохнула девушка.

Сейчас бы ещё массаж, но вместо этого нас ждало большое джакузи. Только сперва смыли с себя грязь, и лишь потом залезли в тёплую воду.

— Бли-и-ин… я думала сначала, что умру, но потом стало так хорошо! А это лучше, чем секс?

От такого вопроса я аж поперхнулся пивом. Нашёл в холодильнике пару баночек ледяного. Знает князь Онежский толк в отдыхе.

— Кому как… — только и смог сипло выдавить я.

— Хм… Надо самой проверить… — призадумалась девушка.

Вскоре банные процедуры закончились. И нам должны были принести ужин, так что мы быстро оделись в чистое и вернулись в основную комнату, где ждали все остальные. Ну, кроме Паши: он летел на дирижабле своего брата. И явно был этим недоволен, когда поднимался на борт. А Верещагин попросил отдельную каюту. Ему выделили какую-то мелкую на третьем ярусе. И почему-то он был этому очень рад…

— А вы где были? — с прищуром спросила княжна Онежская.

Она была в голубом банном халате и с таким же полотенцем на голове. К слову, все были одеты так же.

— Купались! — чуть не подпрыгнула радостная Мита.

— Купались, значит… — теперь прищурилась Лакросса.

— Бедная девочка… — покачала головой Лиза и тоже прищурилась.

Да блин, за кого они меня держат вообще? Я уже собрался устроить воспитательную экзекуцию, но в дверь постучались. Это принесли ужин. Много ужина! Несколько плотно забитых блюдами тележек ввезли внутрь, и чего там только не было. Даже и не перечислишь всего. От морских гребешков и свежих устриц до баранины в собственному соку. Для дриады приготовили несколько блюд вообще без мяса.

И мы все наелись до отвала. А когда я сытый, я добрый, так что «забыл» про воспитательную экзекуцию и лёг спать, укрывшись усталыми женщинами. Так хорошо я давно не спал…

Наутро мы уже прибыли в академию. А там… целая толпа журналистов у дверей академии. При виде их Маша аж передумала сходить на землю.

— Ваша Светлость, — обратилась она к князю Онежскому, когда мы все собрались на прогулочной палубе, — а вы до Питера не подбросите?

— Отчего же не подбросить? Подброшу, как раз на денёк нужно заскочить к Императору. Соберём делегацию, которая будет принимать капитуляцию Османской империи. От дриад тоже кто-нибудь понадобится.

— Прекрасно! — с облегчением выдохнула Маша. — Всё лучше этих падальщиков…

— Сволочи… — покачал я головой. — Нас на амбразуры бросаете, значит? Бессердечные…

Князь Онежский провёл рукой по синим волосам и улыбнулся одновременно торжествующе и виновато:

— Вы теперь герой, барон Дубов! Наслаждайтесь…

А меня аж перекосило. И глаз задёргался, стоило ещё раз на пёструю толпу внизу глянуть. Ужас, короче.

— Пока, папочка! — Княжна, одетая в лёгкое не по погоде пальто с милым голубым шарфиком и чепчиком, привстала на цыпочки и поцеловала князя в щёку. — Рада была повидаться!

— Да, Ваша Светлость, мы рады были повидаться, — одними губами улыбнулся я князю и приобнял его дочь за талию чуть ниже, чем положено по приличиям, когда настала пора спускаться по трапу.

Пусть у него теперь глаз дёргается.

Папарацци и в самом деле оказались настоящими падальщиками. Лезли фотоаппаратами в лицо, стреляли своими вспышками так, что в глазах рябило, и спрашивали, спрашивали, спрашивали… Их вопросы слились в какой-то монотонный гул, похожий на ор чаек. Пришлось их как следует припугнуть, что если не отвалят, то я решу, что они на меня нападают. Чтобы получилось доходчиво, послал Альфачика порычать. Лютоволк отвёл душеньку. Рыкнул так, что у некоторых сорвало шляпы, а первый ряд забрызгало слюной. Красота! Смыло почти всех!

Кроме одного…

— Барон Дубов, барон Дубов, — подпрыгивал мерзкий мужичок со скабрезной ухмылочкой и фотоаппаратом в руках, — правда ли, что лично вы расстреляли миллион османских граждан и изнасиловали два миллиона османок?

— Чего-о-о⁈ — хором офигели мы все.

Это что ещё за агент иностранного влияния?

— Ау? — склонил голову набок Альфачик, сев на задницу.

А журналист продолжал. Ещё и постоянно вспышкой тыкал в лицо.

— Или это были не лично вы, барон Дубов? Я пишу статьи для газет «Медуза Горгона» и «Свобода Империи». Самые правдивые и честные газеты! Ваше интервью прочтут сотни тысяч читателей!

— Не надо, Коля, — обхватила мою руку графиня Вдовина. — Эти газеты читают или умственно отсталые, или калеки. Что, впрочем, одно и то же.

— Да я и не собирался… — начал было я, внутренне закипая, но этот хрен меня перебил:

— Правда ли, что вы обесчестили княжну Онежскую ещё не будучи бароном? И её распутство бросило тень на род, поэтому Светлейший князь отрёкся от дочери?

— Мудак, я вообще-то здесь стою! Как ты смеешь! — взбесилась Василиса, превращаясь в ледяную фурию.

Идиот защёлкал вспышкой, выкрикивая:

— Княжна Онежская угрожает журналисту! Княжна Онежская…

Но тут я схватил его за горло и поднял в воздух.

— Ещё хоть слово, и я из тебя всю душу вытрясу… — прорычал, впечатав его в стену академии рядом с входной дверью.

— Горячие новости… — хрипел он, пытаясь вырваться и суча ногами по стене. При этом умудрился опять поджечь вспышку. — Барон Дубов избил журналиста!

— Я твою вспышку сейчас тебе в задний проход затолкаю!

— Барон Дубов… изнасиловал журналиста! Барон Дубов… хр-р-р…

Боже, да он сам умственно отсталый! И читают его газеты тоже такие же… Я отпустил его, а он остался висеть, пригвожденный к стене за горло чёрной паутиной. Моей паутиной. Вдруг на него снова полетела паутина — на этот раз белая. И вскоре вместо журналиста на стене висел кокон, из которого только голова торчала да перегоревшая вспышка.

— Повиси-ка тут, честный ты наш… — хмыкнул я и пошёл мимо, бросив через плечо: — Спасибо, Гоша. Жаль, что паутина через