"Фантастика 2026-50". Компиляция. Книги 1-22 - Юлия Александровна Зонис

И я бы повторил, какая уж тут гордость.

Гордости не осталось.

Одна беда — имя я тоже напрочь забыл.

Блестящая идея разбить голову о стену посетила меня неожиданно, в припадке озарения. Разбегаться в карцере было особенно негде, да слаб я стал, чтобы бегать, и все же хватило меня на три полновесных удара… На третьем ударе в темноте вспыхнули редкие искры, и я порадовался им, как родным…

Глава 5

Серебряная катана

День третий

Костер горел синеватым пламенем, почти не дающим тепла. Иамен, белее бумаги, расположился поближе к огню и что‑то черкал в своей книжке. Я угрюмо оглядывался по сторонам, надеясь увидеть хоть что‑то, где‑то — но не видел, понятно, ничего, кроме привычной уже серовато‑рыжей равнины.

Иамен поднял голову от своих писаний и спросил:

— Что, герой, оглядываетесь? Ищете очередных ведьм, нуждающихся во спасении?

Я подбросил в костер несколько страниц и, поморщившись, ответил:

— Не надоело обзывать меня героем?

— А кто же вы? Герой и есть.

— Благодарю.

— Это не комплимент, это склад характера.

— Обычный у меня характер.

— По‑счастью, нет. Если бы все были героями, не понадобилось бы и Тирфинга.

— Да что вы ко мне привязались? Чем, по‑вашему, я отличаюсь от нормальных людей?

Иамен заложил карандашом страницу книжки и дидактически пояснил:

— Герои, Ингве, это довольно странный народ. Все поступки вы совершаете перед некой внутренней аудиторией, от которой непрерывно ждете оваций. Если оваций долго не поступает, хиреете, вот примерно как сейчас. В особо запущенных случаях внутренняя аудитория еще и путается с внешней, и потом всякие Дон Кихоты и Ланцелоты удивляются, отчего это крестьяне их не благодарят, а побивают мотыгами и лопатами… Что это вы на меня так смотрите?

Я кинул в костер еще один том. На обложке значилось «Джон Мильтон. Потерянный рай». Потерянный Рай зашевелил пустыми страницами и, скукожившись от жара, потерялся снова. Вспыхнуло веселее.

— Да вот, удивляюсь вашему философскому спокойствию. Ведь вы, Иамен, умираете…

Он подобрал свою книжку. Снова взялся за карандаш и только потом сказал:

— Это называется не спокойствие, а сдержанность. На самом деле мне очень страшно.

Я искоса взглянул на его катану. Ползшая по лезвию ржавчина почти достигла рукояти.

Прошло три дня с тех пор, как я бился лбом о стенку в карцере. Впрочем, не скажу наверняка: закатные облака в небе над равниной не меняли своего цвета. Здесь не было ночи. Но не было и дня.

День первый

…Красноватое сияние пробилось сквозь веки. Веко. Еще не придя толком в сознание, я поднял руку и ощупал лицо. Кто‑то заботливо передвинул мою черную повязку справа налево. Если этого не сделал я сам…

Я наконец‑то справился с непокорным веком, и в глаза мне ударило зеленым и ослепительно‑белым. Пришлось срочно закрыться ладонью, потому что оно жгло, жгло красным даже сквозь пальцы, жгло и невыносимо слепило меня, тюремного червяка — это ликующее летнее солнце!

Когда я решился взглянуть снова, вокруг проявился сад. Я недоверчиво ощупал то, на чем сидел. Деревянная скамейка. Свежая зеленая краска. Зеленые столбы беседки. Зеленые листья яблонь, коричневые стволы. Белые лепестки. Так много белого… Солнечные пятна в траве. Ветер пахнул мне в лицо цветочным ароматом, водой. Нагретой на солнце крышей. Скипидаром от перил.

— Я сплю, — пробормотал я и нерешительно шевельнулся, боясь спугнуть чудесный сон.

Что‑то потянуло меня за левую руку. Я перевел взгляд — и обнаружил, что на моем левом запястье блестит металлический наручник. Короткая цепь соединяла его со вторым наручником, защелкнутом на огораживающей беседку решетке. Решетка была железной. Я подергал — держало прочно. Что еще более интересно, на мне был все тот же опостылевший тюремный комбинезон с большим оранжевым номером. Я протянул руку, чтобы оторвать ненавистную бирку…

И тут наконец я узнал беседку. Ее недавно перекрасили, да я никогда и не видел этого сада в цветении — вот почему не сообразил сразу. Я попробовал приподняться, чтобы разглядеть дом за стволами яблонь. Не тут‑то было. Кто‑то надежно приковал мою щиколотку ко все той же решетке.

— Касьянов! — заорал я. — Сволочь однорукая! Ты что творишь?!

То есть хотел заорать. Голос мой прозвучал так слабо и хрипло, что я и сам удивился. Сглотнул. В горле было суше, чем в кружке ирландца. А, ну правильно, в последний раз пил я из лужи на полу карцера. Остатки воды. Которой меня так щедро поливали из брандспойта. И было это сколько — неделю назад? Десять дней?

Карцер. Блок «К». Тюрьма. Царство Эрлика. Где я, Хель меня задери?

— Касьянов? — нерешительно повторил я.

И голос, несомненно знакомый — только вот чей? — ответил из‑за яблоневых стволов:

— Боюсь, вы находитесь в заблуждении. Касьянова Матвея Афанасьевича здесь нет. Пока.

Чей же голос? Я попытался высмотреть говорящего, но не увидел ничего, кроме цветущих яблонь.

— Пока что? Где вы? С кем я вообще говорю?

— Я предпочел бы вести беседу отсюда, если вы не возражаете. По крайней мере, до того момента, пока вы не придете в себя.

— Я в себе.

Из зарослей хмыкнуло.

— Сомневаюсь. Вы довольно многое перенесли за последние недели. Я, если честно, надеялся, что наша встреча состоится раньше. Как бы то ни было… я бы на вашем месте подкрепился.

Я так увлечен был разглядыванием солнечного сада и поисками моего невидимого собеседника, что лишь сейчас заметил: в беседке накрыт стол. Белая скатерть. Графины с апельсиновым соком, блюдо с бутербродами, глубокая миска со свежей клубникой. Знакомые фарфоровые чашки. Масло в масленке, украшенной чеканкой. Серебряный кофейник. Печенье. Шоколад. Сливки. В глазах у меня помутилось.

Когда я запихивал в глотку третий или четвертый бутерброд, заливая все это вторым по счету графином сока, Голос Из Зарослей произнес озабоченно:

— Не увлекайтесь. А то как бы вам не стало дурно после долгой голодовки.

Я поспешно дожрал остатки хлеба, жадно оглядел поднос и лишь затем ответил:

— Послушайте, кто вы там есть. Может, прекратим играть в Чудовище и Красавца? Давайте вы выйдите оттуда, где прячетесь, и расскажете, что вам от меня надо.

Голос хмыкнул.

— Мне от вас ничего не надо. А вот вам, похоже, от меня что‑то нужно. Могу даже предположить, что. Поглядите направо.

И я поглядел. На скамейке напротив меня — так, чтобы едва‑едва дотянуться кончиками пальцев свободной руки — лежал большой меч в ножнах. Сердце мое глухо стукнуло. И ножны, и рукоять меча были покрыты толстым слоем ржавчины.