Проклятый Врач. Том I - Дмитрий Лим

Морозов чуть прищурился. Кивнул своим бойцам.

— Всем на выход. Оцепить периметр, никого не пускать. Даже мышь не должна проскочить. И вызовите… впрочем, никого не вызывайте. Я сам разберусь.

Спецназ, надо отдать им должное, сработал чётко. Секунда — и комната опустела. Только гулкое эхо тяжёлых берцев в коридоре и кучи «ропота» золотой молодёжи, которых вывели следом. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём. Ну, как вдвоём. Лиза стояла в дверях, бледная, как мел, и сжимала в руках пустой контейнер из-под моей «сыворотки». А на верху, на диване хрипел Глеб, который медленно, но верно превращался в экспонат музея патологической анатомии.

Морозов медленно подошёл ко мне. Присел на корточки. Его лицо было совсем рядом. От него пахло порохом, мокрым брезентом и какой-то вязкой, тяжёлой казёнщиной.

— Ты невозможен, Ким, — тихо сказал он. — Я видал всяких уродов, но чтобы хирург втыкал себе в грудь шприц на вечеринке губернаторского сынка… Это, понимаешь ли, уровень.

— Стараемся, — я криво усмехнулся, морщась от боли в рёбрах. — Профессиональная деформация. А ты, майор, что тут забыл? Неужели просто мимо проходил, услышал шум и решил заглянуть на огонёк?

Он не улыбнулся. Его взгляд скользнул по моему телу, задержался на левой руке, которую я по-прежнему прятал, словно парализованную клешню. Он видел. Он всё видел с самого начала. И эту тварь без глаз, и мою реакцию, и то, как я вытащил осколок из легкого.

— Встань, — скомандовал он, поднимаясь. — И пошли к твоему пациенту. Раз ты такой герой-одиночка, заканчивай начатое. А потом мы поговорим. Серьёзно поговорим.

Я с трудом поднялся. Шприц в груди качался, как какая-то жуткая антенна, но воздух больше не свистел. Жить можно.

Мы поднялись на второй этаж, я подошёл к Глебу. Парень был плох. Костные шипы всё ещё торчали из его предплечий, но рост, кажется, замедлился.

Глеб дышал через импровизированную трахеостому — горлышко от бутылки виски, надо же! — и смотрел на меня остановившимися, полными ужаса глазами.

— Держись, красавчик, — пробормотал я, осматривая раны. — Сейчас будет больно, но это лучше, чем стать ходячим кактусом.

Мне нужен был инструментарий. Нормальный. Но где его взять в этом храме порока? Я обернулся к Лизе.

— Лиз, поищи аптечку. В таких местах они обычно есть. Где-нибудь за баром или в подсобке. И мне нужна водка. Чистая, не эта парфюмерная дрянь из бокалов.

Лиза кивнула и метнулась к бару. Она не задавала лишних вопросов. Спасибо ей за это, ибо если бы она начала истерику, я бы её сам пристрелил. Морозов стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с каким-то странным, оценивающим интересом. Как покупатель, который присматривается к лотам на аукционе.

Лиза вернулась с белым пластиковым ящиком и бутылкой «Финляндии». Я открыл аптечку. Ну, разумеется. Йод, бинты, пластыри, активированный уголь и почему-то упаковка презервативов. Элитная медицина, чтоб её! Ни одного нормального зажима, ни иглодержателя. Зато я нашёл иголку с ниткой. Толстая, суровая нитка, которой хорошо шить паруса или подшивать валенки. Ну что ж, на безрыбье и рак рыба.

Я щедро плеснул водкой на руки, на иглу, на раны Глеба. Тот замычал, закатывая глаза.

— Лиз, держи его, — скомандовал я. — И следи за дыханием. Если задохнётся — стукни по груди.

Начался самый настоящий ад. Костные шипы пришлось обламывать. Это был отвратительный, хрустящий, мокрый процесс. Я ломал их у основания, стараясь не повредить крупные сосуды, а затем грубо зашивал раны. Суровая нитка рвала кожу, кровь текла ручьём, Глеб дёргался в конвульсиях, а Лиза сжала зубы и держала его, как жокей удерживает норовистого жеребца. Я работал быстро, злобно, на чистом адреналине и профессиональном автоматизме. Хирург из меня сейчас был как из говна пуля, но главное — остановить кровотечение и дать организму шанс.

Морозов молча наблюдал. Он не вмешивался, не комментировал. Просто стоял, как каменный истукан, и ждал. И в этом ожидании было что-то пугающее. Он не был просто копом. Он был кем-то другим. Тем, кто знал правила игры.

Через полчаса я закончил. Глеб лежал, бледный, как простыня, зашитый грубыми стежками, но живой. Дышал. Его пульс выравнивался, а кожа, хоть и была покрыта кровью и синяками, больше не серела.

Я выпрямился, хрустнув спиной. Боль в собственном ребре напоминала о себе, но я упорно её игнорировал. Подошёл к бару, налил себе стакан водки, залпом выпил. Обожгло, но хоть немного смыло привкус крови во рту.

— Ну, всё, — я поставил стакан. — Пациент стабилен. Теперь ты, майор. Какого хрена происходит?

Морозов уже вычистил аквариум. Тот самый серый камень лежал его ладони, но он был в перчатки. И осколок… не действовал на Морозова. Никакого свечения, никакой аномальной реакции. Просто булыжник.

— Как? — я не удержался. — Почему он тебя не прожигает?

— Потому что у меня нет предрасположенности, Ким, — Морозов убрал камень в небольшой свинцовый кейс, который извлёк из наплечной сумки. Щёлкнул замок. — Я не сосуд. Я — мусорщик.

Он повернулся ко мне. Лицо его было мрачным и усталым.

— Ты думаешь, ты один такой умный? Думаешь, никто не замечает, как люди сходят с ума, как рождаются мутанты, как по улицам бродят тени? Мы видим это. Моя контора видит. Неофициально, само собой. Официально нас не существует. Мы — отдел по борьбе с аномальными проявлениями при МВД. Звучит как бред, да? Но мы единственные, кто стоит между вами и концом света.

Я молча слушал. В голове всё смешалось: боль, усталость, водка и странная, липкая надежда.

— Мы собираем осколки, Ким, — продолжил Морозов, присаживаясь на край дивана, подальше от окровавленных ошмётков. — Но мы не можем их поглощать. Как и ты, мы не боги. Мы просто прячем их в свинцовые ящики. Прячем на складах, в бункерах. Но знаешь, в чём проблема? Свинец их не останавливает. Он лишь приглушает. Люди, которые работают рядом с хранилищами… они чокаются. Слышат голоса, режут вены, прыгают из окон. Эта дрянь ползёт наружу.

— И ты хочешь сказать, что я — решение? — я хмыкнул. — Я — ходячий пылесос?

— Ты — утилизатор, — Морозов посмотрел мне прямо в глаза. — Твоя кровь, твоя аномалия… она не просто вмещает осколки, она их перерабатывает. Ты снижаешь их активность. Ты, Ким, можешь делать