Танненберг - Константин Градов

* * *

Их вышло двадцать восемь. Двадцать восемь оборванных, грязных, разом протрезвевших от страха людей сидели на земле у риги, сложив винтовки в одну кучу, над которой стоял с примкнутым штыком мой часовой.

И винтовки эти — разнокалиберные, ржавые, русские вперемешку с трофейными, подобранные где попало на путях отступления, — досказывали о собравшемся тут войске больше, чем сами эти войско составившие.

Гаврюху, перевязав, скрутили и посадили отдельно, под крепкий караул, — этого я сдам под суд, как велено, и совесть за него спокойна: убийца и есть убийца, и пятно у плетня на нём. А прочих велел построить в две неровные шеренги и обошёл их медленно, вглядываясь в лица.

И ни одного злодейского лица среди них не нашёл.

Стояли передо мной мужики с серой, нездоровой кожей, с трясущимися от хмеля и страха руками, которые они прятали по швам да за спину; стояли совсем молодые парни, ещё не научившиеся как следует ни пить, ни грабить, оттого и в том, и в другом неловкие.

Стоял один кривой на левый глаз, мелко крестившийся всё то время, что я шёл вдоль строя; стоял рослый, с разбитой, запёкшейся губой — этому перепало уже от своих же, за непокорство, и он смотрел на меня единственным целым глазом не со страхом даже, а с какой-то усталой готовностью к тому, что и я сейчас ударю.

— Слушайте сюда, — сказал я им. — Гаврюха ваш пойдёт под суд за кровь. А вы — нет. Вы пойдёте со мной. Не под арест — в строй. Кто хочет смыть с себя эту неделю, пойдёт служить честно — под мою руку или под чью пошлют, и про неделю эту забудут. Кто не хочет — скатертью дорога, но тогда сам себе враг, и другого разу не будет. Армии нужны люди. Не пропащие — люди. Выбирайте.

Они молчали, топтались на месте, косились друг на друга — никто не хотел первым. Потом тот самый испитой, шагнул из строя и бухнулся на колени прямо в придорожную грязь.

— Вашбродие… возьми. Христом-богом. Бес попутал. Возьми в строй, не дай пропасть.

И, будто прорвало, за ним повалили, загалдели остальные: возьми, возьми, не выдавай. Сорока рядом крякнул, отвернулся к плетню и шумно высморкался в два пальца — будто пыль в нос попала. Виду он не подал, но трубку изо рта вынул и долго отколачивал её о голенище, хотя выколачивать там было нечего.

Награбленное, что сыскалось в риге, мы свезли на двух подводах к старосте, и тот, разбирая кучу, всякую вещь называл по хозяину — этот тулуп Прохоровых, этот самовар вдовы Аксиньи, эти сапоги дьячковы, — и видно было, что в маленькой деревне всё про всех известно до последней ложки.

Растаскивали по дворам уже в сумерках. Одна баба, признав среди возвращённого пёструю шаль, прижала её к лицу обеими руками и так стояла, не кланяясь и не благодаря, просто уткнувшись в эту шаль, словно в ней одной и осталась вся прежняя, до беды, жизнь. Мужики выходили из калиток, глядели на нас исподлобья, недоверчиво, но уже без того серого ужаса, что был в них поутру.

А к ночи Жабенка понемногу ожила: тут и там стукнули, отворяясь, ставни, потянуло дымом из печей, где-то скрипнул, заходив, колодезный журавль, и собака, прежде молчавшая, забрехала наконец на чужих — деревня помалу выдыхала из себя долго копленный страх.

Уходить я не торопил. Велел помочь, где можно: поднять ту перевёрнутую телегу у околицы, наносить воды старухам, у кого мужики были побиты, поправить раскиданный плетень, схоронить наконец по-христиански убитого, что лежал под наспех набросанной землёй у плетня.

Телегу подняли вчетвером, упёршись плечами, выправили оглоблю, прислонили к забору; воду таскали вёдрами от колодца, и журавль всё скрипел и скрипел в сумерках, пока бабы не намолчались напоить весь скот, что уцелел.

Полурота возилась по разорённым дворам дотемна — и мои, и бывшие Гаврюхины вперемешку, без разбора, уже как одни.

Землю под убитого долбили лопатами по очереди, сменяясь; глина пошла твёрдая, сухая, неподатливая, и тот самый мужичонка бил её с таким остервенением, будто что-то своё, давнее, закапывал вместе с покойником.

Бабы, осмелев, вынесли молока и хлеба, последнего, что уберегли, совали в руки, не слушая отказа, крестили в спину и звали уже не солдатнёй, а кормильцами. А солдаты мои, ещё нынче утром угрюмо шедшие вязать своих же, расправляли плечи и теплели лицом.

Окунев, когда я доложил вечером в его тесной избе при свече, выслушал всё молча, не перебивая, лишь изредка постукивая пальцем по столу.

— По-своему, говоришь, — обронил он. — Ну-ну. Я бы сам половину перестрелял для острастки да отписал: банда ликвидирована. И был бы прав. — Он помолчал, повертел пенсне. — Знаешь, прапорщик, в чём твоё уменье? Не людей класть — класть всякий дурак умеет. А людей беречь да в дело обращать. Хотя, вера в людей — вещь двоякая, вчера они под Гаврюхой этим ходили, а сегодня в ноги тебе кланялись. Посмотрим, как оно у тебя дальше выходить будет.

Я промолчал. В последних его словах мне послышалось что-то, сказанное уже не про меня, — а лезть туда я не стал. У каждого своя ноша, и не мне её щупать.

Глава 24

«Дорога на юг»

Дело было сделано, а на отдых времени не вышло: батальон поднимали с переформирования — наутро уходить. В тот вечер, перед самой дорогой, лагерь нагнала запоздавшая почта.

Мешок серых конвертов, по которым изголодался весь батальон сильнее, чем по хлебу. Толклись у повозки, выкликали фамилии, хватали, отходили в сторонку, бережно неся весточку, как несут полную ложку. Окликнули и меня — чужим, наполовину забытым именем: «Северцев!» Голова повернулась на голос прежде меня самого.

Я отошёл к плетню, на край огорода, и вскрыл. Писали из Калуги все трое — отец, мать, сестрёнка Лиза, — на одном листе, в три руки, бережа бумагу. А в конце материнской рукой стояло то, от чего перехватило горло:

«…А пишешь ты нам, Коленька, последнее время коротко да сухо, не как прежде. И подпись чужая какая-то — „Николай“. Что с тобой, родной? Отпиши по правде».

Прежний Николай