Шолох - Антонина Крейн

Секрет заключался в таинственной добавке, пыльце некоего растения, которое кануло в постапокалиптическое небытие вместе с деревней семейной пары. Эту пыльцу добавляли в муку и в кленовый сироп. И, как показала быстрая оценка магов, она обладала магическим эффектом.

Во-первых, пыльца влюбляла едоков в сами блинчики, заставляя их получать невероятное наслаждение от еды, но при этом не создавала зависимости.

Во-вторых, пока ты ел блинчики, в голове одна за другой расцветали шикарные идеи. Восхитительные идеи! Возможно, пыльца каким-то образом приоткрывала завесу тайн человеческого подсознания, доставая оттуда то, что сам ты вытянешь разве что в приливе невероятного вдохновения.

В общем-то, несколько лет жители кампуса были чертовыми гениями с глазами-сердечками, чей взгляд был стабильно направлен на блинчики. Дом той семейной пары стал первым домом будущего Сироппинга.

А потом запасы пыльцы закончились.

– Нам нужно еще! – поняли преподаватели и стали выращивать нужное растение в как раз недавно построенных оранжереях университета.

Но оказалось, что волшебным цветам настолько не подходит местный климат, что никакая магия не в силах помочь им расти так активно, как хотелось бы. Поэтому пыльцы получалось ужасно мало. Скрепя сердце деканат постановил: теперь Те Самые Блинчики с кленовым сиропом будут подаваться только один раз в году.

Так семнадцатое июня стало университетским гастрономическим праздником. И в то же время – беспощадной бойней… Потому что студентов и преподавателей в Форване теперь тьма-тьмущая, а пыльцы все еще не хватает.

Накануне дня X, во избежание палаточных лагерей в Сироппинге и очередей, выстраивающихся с ночи, как у нас на Земле бывает при релизе очередного смартфона, все двери и окна главного здания магически запирают. Открываются они ровно в семь утра. Переночевать на улице тоже не получится: таких умников отлавливают преподаватели.

Короче, все серьезно.

По-моему, даже серьезнее, чем на экзаменах.

Мы с Артуром с вечера начали готовиться к нападению на деревушку. Эдинброг просчитал кратчайший путь из нашей спальни в кафетерий (путь включал в себя беготню по крыше пристройки и прыжки через дождевые бочки), а я отсчитала деньги без сдачи – чтобы просто швырнуть их в баристу и убежать поскорее, прикрывая блинчики грудью, пока кто-нибудь их не отжал.

– Готова? – стоя на подоконнике, спросил меня Артур, когда старенькие часы приготовились пробить семь утра.

– Как никогда готова. Миссии важнее у меня еще не было, – отрапортовала я.

БОМ-М-М-М!

Окно распахнулось, повинуясь силовой волне, брошенной Эдинброгом, и мы скакнули на спину лазоревому дракончику нойдичу, который в лихом вираже подлетел вплотную к стене здания.

Этого нойдича Артур подкупил заранее.

Безудержной стрелой, выпущенной рукой безрассудства, мы рванули вниз. На уровне второго этажа нашего слуха достиг предупредительный свисток старенького преподавателя по магической статистике.

– Нарушение!!! – заорал он. – Нельзя пользоваться транспортом!!!

Нойдич обиженно курлыкнул из-за такого обращения, а мы с Артуром, наперебой извиняясь и клянясь, что «не знали» (ага-ага), спрыгнули с ящера прямо на крышу той самой оранжереи.

Ух! Пробежка по стеклянному коньку, который казался зеленым из-за распирающих его изнутри пальм и лиан, была прекрасна.

– Давай руку! – Эдинброг, как всегда галантный, помог мне спрыгнуть на крышу козырька, потом на гравийную дорожку университетского сада.

Вокруг уже была куча народа. Все галдели, бежали, пинались, швырялись заклинаниями. Кто-то уже выныривал из фонтана с воплями: «Да я тебя за это закопаю! Предатель!»

И вот мы наконец достигли Сироппинга.

Перед нужным кафетерием уже собралась толпа. Все внутри, как я могла судить по взгляду через панорамные окна, больше всего напоминало содержимое коробки с леденцами, забытыми на жаре. Отдельные некогда студенты сливались в общую массу, в которой было неясно, где чьи руки и ноги. Снаружи кафешку подпирало еще больше людей. Те счастливцы, которым удавалось купить блинчики, просто не могли выбраться на свежий воздух.

– Э, – сказала я. – Я что-то не уверена, что туда хочу. У меня новая юбка и все такое.

– Это дело чести, Виолетта, – торжественно сказал Артур, закатывая рукава рубашки и сжимая-разжимая кулаки для пробы. – По негласным правилам вокруг и внутри кафе нельзя пользоваться колдовством. Но локтями и зубами – можно.

– О, ну раз зубами, то, считай, мы победили… – пробормотала я, но Эдинброг не распознал сарказма и удовлетворенно кивнул:

– Я знал, что на тебя можно положиться.

И мы, кхм, на полной скорости ворвались в толпу.

А потом еще раз – потому что в первый она нас мгновенно выплюнула обратно.

И еще раз. И еще.

Прошла четверть часа. Мы оставались на том же месте, отбрасываемые вновь и вновь, но выглядели при этом уже куда хуже, чем прежде. Артуру разбили губу, на его рубашке недоставало пуговиц. У меня откуда-то обнаружилось два фингала разом.

– Макияж «панда», писк сезона, – огрызнулась я в ответ на чей-то вопрос о том, что случилось с моим лицом.

Увы, с нами не было ни Маргарет, ни Бо́риса, с кем мы могли бы в теории объединиться ради общей победы. Мэгги, которой как медсестре еще предстоит всех нас залатывать, один блинчик и так доставался в качестве оплаты, а Борис.

Понятия не имею, где он, но подозреваю, что финансист Отче-наш тоже не останется без порции. Может, он сделал подкоп под кухню кафетерия. Может, пообещал подбить Сироппингу статьи дохода-прихода без очереди в обмен на бронь и доставку блинчиков в его «пентхаус».

Мы с Артуром были сами по себе.

Вдруг у меня за спиной раздался язвительный мужской голос:

– Что, Эдинброг, ты даже в этой битве умудряешься проиграть? Возьми себя в руки, не то я переломаю тебе ноги – чисто для поднятия боевого духа. Ты великий маг или великий неудачник?

Лицо Артура исказила короткая судорога, свидетельствующая о некоей сложной эмоции, о чем-то среднем между «Как ты меня достал» и «Вот так удача!». Первое было закономерно, но второе – странно!..

Я развернулась на пятках и оказалась лицом к лицу с нимфином Капризом. Вернее, лицом к груди: лесной житель все-таки был гораздо выше.

Как всегда, Каприз выглядел как памятник излишней самоуверенности со своими пафосными косичками в длинных светлых волосах и презрительно поджатыми губами. А в руках у него был… поднос с блинчиками!

Три порции! Три шикарных, горяченьких, восхитительных порции. В каждой – стопочка из пяти румяных пухленьких крепов с горочкой взбитых сливок, политых сиропом. От них поднимался столь аппетитный пар, что у меня мгновенно потекли слюнки.

– Ты откуда их взял?! – ахнула я, потому что Каприз, в отличие от нас, совсем не выглядел побитым.

– Пф, – сказал нимфин, привычно видящий во мне жалкое недоразумение, а не человека, и пошел прочь.

Артур задумчиво смотрел в спину уходящему однокурснику. Чересчур задумчиво, как по мне.

– Знаешь, – протянул он, – а ведь правила не запрещают воровать чужие блинчики. Зачем такой тоще, как Каприз, три порции?

– Я думаю, две из них предназначаются его пуме, – предположила я очевидное. – Едва ли Каприз завел себе девушку – сомневаюсь, что во вселенной вообще существуют женщины, которые согласились бы с ним встречаться. Ну а с друзьями у него тем более туго, как мы знаем. Что-то не то он в детстве прочитал в словаре под словом «дружба».

– Так давай его просветим! – Артур подмигнул мне. – Объясним, что «дружба» – это «делиться».

– И драться, ага.

– Это он и так знает.

Еще разок оценив толпу у себя за спинами и поняв, что она ни на капельку не уменьшилась – и ни разу не прельщает, – мы побежали за Капризом, крича: «Эй! Погоди! Дело есть!»

Он остановился у фонтана (там снова кто-то барахтался), весь такой величественный в свете утреннего солнца, и обернулся.

Поднос он изящно держал в одной руке, будто официант в дорогом ресторане. Но если я ему это скажу, он взбесится: недостойное, понимаете, сравнение.

Нимфин изогнул бровь.

– Что вам?

– Поделись блинчиками, – в лоб попросила я.

– Нет.

И Каприз двинулся дальше.

– Эй, ну Капризик, ну постой же!

Артур так ничего и не говорил, зараза эдакая, – приходилось выкручиваться мне одной.

– Не смей больше называть меня Капризиком! – забушевал тот, чуть ли ногами не топая.

– Не буду! – пообещала я. – При условии, что поделишься.

– Ты, жалкая