Фантастика 2026-93 - Иван Басловяк

Он ловко вложил свою пухлую, украшенную перстнями руку в мою, заставляя пожать ее. Я почувствовал холодок от его влажной кожи.

«Твари», — пронеслось у меня в голове. Всего полгода назад этот же Курагин в Тайном Приказе, дрожа от страха, клялся в верности регентскому совету и сдавал своих сообщников, лишь бы сохранить свои литовские владения. Читал я досье, заботливо подсунутое мне Разумовским, на многих из присутствующих сегодня в этом зале. Так что вполне себе представлял, кто есть кто.

— Благодарю вас, князь, — мой голос прозвучал ровно, бесстрастно. — Семья — это главная опора государства.

Я отпустил его руку, делая едва заметный шаг назад, но он тут же настойчиво сократил дистанцию.

— Именно так, государь, именно так! — подхватил он, и его глаза, маленькие и блестящие, как бусинки, скользнули по Насте, которая робко прижалась к моей руке. — Ваше Высочество, позвольте отметить, вы просто расцвели! Прямо ангел во плоти. Моя супруга не находит слов от восхищения. А наша Анечка, помните, та, что в розовом, — он кивнул куда-то в толпу, — она ведь почти ровесница великой княжне. Было бы прекрасно, если бы они могли дружески общаться… Это сблизило бы наши дома.

«Женись на моей дочери. Возьми в жены. Или можешь забрать даже жену, если она тебе понравится. Сделай ее императрицей, а меня — тестем и настоящим правителем за спинкой твоего трона».

Эта мысль витала в воздухе, густая и неприятная, как чад от сгоревшей плоти. Я видел, как Настя напряглась, чувствуя себя товаром на аукционе.

— Великая княжна еще слишком молода для светских раутов, князь, — парировал я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение. — Но ваше предложение… мы учтем.

Курагин отступил. Тут же в образовавшуюся брешь втиснулась другая фигура — граф Петр Алексеевич Обухов, человек нового поколения, чье состояние и титул были выкованы не на пожелтевших пергаментах, а на полях недавних войн и в душных кабинетах Тайного Приказа, где он был моим, как ему казалось, соратником и ставленником князя Орлова. Он был грубоват, прямолинеен и оттого не менее опасен.

— Государь, — учтиво кивнул он без подобострастных реверансов, не уподобляясь Курагину. Его рукопожатие было твердым, как сталь.

— Поздравляю. Танцуете вы прекрасно. Уверен, на поле боя вы проявите себя столь же блистательно…

В его словах присутствовала не только лесть, но и скрытый укор: «Не забывай, кто привел тебя к власти».

— Спасибо, Петр Алексеевич. Без вашей поддержки и поддержки многих других, быть может, этот день и не настал бы.

Я бросил ему кость, которую он жаждал. Его глаза блеснули от удовлетворения.

Ничего — радуйся, пока можешь. Недолго осталось. У меня на столе лежало множество папок с документами, где четко было расписано, кого, куда и за что. И каждая из них ждала своего часа. Всех помню и никого не забуду.

— Все для империи, Ваше Величество, — отбарабанил он, но тут же перешел к своему. — Вот только пока мы здесь танцуем, там, на местах, творятся безобразия.

Он бросил колкий взгляд на Курагина, что не спешил уходить, вслушиваясь в наш разговор.

— Некоторые «столпы государства» на своих землях вершат суды, будто они не верноподданные, а удельные князья времен раздробленности. До меня дошли слухи, что в имениях князя Курагина, к примеру, государевы указы о рекрутском наборе… Скажем, трактуются весьма вольно. Создается впечатление, что собственные «законы» ставятся выше государевых…

Курагин вспыхнул, как факел.

— Это клевета! Ваше Величество, прошу вас… Граф Обухов известен своими… фантазиями. Он просто пытается очернить верных вам людей, дабы самому забраться повыше!

Я стоял меж них, чувствуя, как злость закипает во мне горячей и едкой волной.

«Стервятники! Делите шкуру неубитого медведя. Мой трон еще не впитал тепло моей задницы, а вы уже тянете к нему свои грязные лапы!» — проносилось в моей голове.

Они думали лишь о своих поместьях, о своих кошельках, о своей власти. Не об империи, не о народе, изнемогающем от поборов и барщины, не о границах, которые нужно укреплять. Нет. Их мирок ограничивался собственными охотничьими угодьями и будущим их ненасытных детей.

— Господа, — процедил я, и в моем голосе впервые прозвучала сталь, заставившая их на секунду замолчать. — Сегодня день единения и радости. Не стоит омрачать его слухами и пересудами. Все вопросы административного свойства будут решаться в установленном порядке, через совет министров и личные аудиенции.

Следующие полчаса я отделывался общими, ничего не значащими фразами, как обученный попугай: «Будем разбираться», «Ваше усердие мне известно», «Мы позднее вернемся к этому вопросу»… Каждое слово давалось мне с трудом. Внутри все клокотало. Я видел их насквозь. За вежливыми улыбками скрывалось желание манипулировать мной, как марионеткой. Настроить Обухова против Курагина, Лопухина против Меньшикова, Разумовского против Громова, всех против всех, лишь бы в мутной воде урвать себе кусок пожирнее.

Ко мне подкатил еще один царедворец, уже с двумя дочерьми-близнецами на выданье.

«Ваше величество, позвольте представить… Они так мечтали увидеть своего государя… А вы, ведь, как мы слышали, ценитель прекрасного…»

Я смотрел на этих девочек, лет по семнадцать, с одинаково пустыми, кукольными лицами. Их отец, граф Зубов, предлагал их, как пару породистых щенков.

— Жена-то может быть и не одна, — его прямой намек пронесся в моей голове эхом. Меня чуть не стошнило.

Но я улыбался. Кивал. Жал протянутые руки. Мои губы произносили учтивые слова, в то время как разум кричал: «Ничего! Недолго вам, шавкам, лаять у ног трона. Наберусь сил. Окрепну. И тогда…»

Я видел описания их имений в отчетах Тайного Приказа. Каждое фактически независимое королевство. Свои суды, выносящие смертные приговоры вопреки государевым указам. Свои отряды вооруженной стражи, больше похожие на частные армии. Свои законы, по которым крестьянина могли засечь до смерти за потраву, а его дочь забрать в дворню для «услуг» молодому барину.

Они возомнили себя императорами на своей земле. Они забыли, что есть одна-единственная верховная власть. Моя.

«Сковырну, — мысленно повторял я, глядя в улыбающееся лицо графа Зубова. — Сковырну всю эту заразу. Обрежу привилегии. Введу имперских судей. Назначу бояр и воевод, лично мне подотчетных. Разоружу ваши частные армии. Вы, с вашим барством и вседозволенностью, — гнойник на теле России. И этот гнойник будет выжжен».

— Ваше величество, вы как будто о чем-то задумались, — сладким голосом произнес Курагин. — Не о тяжести ли короны? Не беспокойтесь, старые слуги отечества всегда готовы разделить с вами это бремя.

Его наглость была безгранична. Он уже видел себя главным советником при мне.

— Корона действительно тяжела, князь, — ответил я,