Фантастика 2026-90 - Василий Седой

Она резко вскидывает голову. Он издевается, что ли? Намерен оскорбить?

Но Архаров смертельно серьезен. Откинувшись на спинку стула, он смотрит на нее пронзительно и грустно.

— Вы окажете мне огромную услугу, — произносит он мягко, — если удержите нас от падения.

Нет, это не издевка и не оскорбление. Это нечто совсем иное.

— Действительно, — Анна устало трет виски. В голове что-то тикает и щелкает, и мешает как следует думать. — Вы сказали, что не стали бы забрасывать невод. Потому что…

— Потому что связь с вами разрушит мою жизнь, — заключает он горько. — Вам знакомо чувство, когда смотришь прямо в дуло револьвера и все равно двигаешься прямо на него?

Анна смеется, вспоминая все сразу: и свое первое дело с Раевским, и свою первую ночь с ним же. Этот отчаянный фатализм она может понять, как никто другой.

— И все же, — нервически восклицает она, даже не пытаясь успокоиться. Сердце колотится быстро, колко, — вам не следовало обременять меня своими желаниями. Вам следовало молчать о них и дальше.

— Следовало, — соглашается он безучастно. — Но с вами я совершаю ошибку за ошибкой.

Она молчит, смотрит на гаснущие искорки в серых дождливых глазах. В упавшей тишине слышно, как в дымоходе завывает вьюга. Как же их занесло в такие дебри? И как они смеют быть так откровенны друг с другом?

И все же Анна признает: называть вещи своими именами куда безопаснее, чем блуждать в потемках и догадках. За цинизмом хотя бы можно укрыться, если ничего другого им не осталось.

И тут новая мысль пронзает ее, как молнией.

— Александр Дмитриевич, — зовет она, и волнение закручивается в животе спиралями. — Вы же понимаете, как просто мне теперь вас уничтожить? Всего-то и нужно, что лечь в вашу постель.

Искры в дожде вспыхивают с новой силой, когда он улыбается с причудливой смесью веселья и раздражения.

— На что же вы поставите? На свободу или месть?

Она бы тоже улыбнулась — но губы сводит, и выходит какая-то гримаса. Представив себе, как выглядит со стороны, Анна теряет свою браваду и тут же находит новое объяснение архаровскому безумию.

— Вы уж извините, Александр Дмитриевич, но ведь я видела себя в зеркале. Жалкое зрелище. Вы не меня хотите — вас просто притягивает к себе опасность. Мы с вами одного поля ягоды, не зря ваш брат сетовал, мол вы предпочитаете ловить пули в подворотнях, а не в кабинетах штаны просиживать.

— Вы уж определитесь, сорвиголова я или автоматон, — предлагает он иронически.

— А еще вы говорили, — припоминает она, — что не пускаете поднадзорных на свою кухню и в свою постель.

— Вам так нравится ощущать свою власть?

— Определенно, — Анна встает, — хорошего вам вечера. Полагаю, вы знаете, что завтра меня в конторе не будет.

Улыбка тает на его губах, сменяясь холодным напряжением.

— Анна Владимировна, — он тоже встает. — Григорий Сергеевич завтра подробно объяснит, как вести себя в странноприимном доме. Я вас очень прошу не отступать от его распоряжений.

— Кажется, — в тон ему замечает она, — я первая заинтересована в своем благополучии. Так что не извольте тревожиться — выполню все, как полагается.

***

Анне снится долгий и яркий сон, полный Раевского, его объятий и поцелуев. Она летает от стыдливости к страсти, от страха к счастью, и это так долго, мучительно, безнадежно, что она просыпается вся в слезах.

Дрожит, сидя в кровати, и чтобы хоть как-то согреться, обхватывает плечи руками. Вспоминает плотные ладони, двигающиеся к локтям, снова и снова твердит себе, что ее основная задача — выжить и получить паспорт.

Она так злится на Архарова, что до утра крутится с боку на бок. Он подлый и эгоистичный. Так офицер Ярцев уводил Элен Аристову из семьи, так Раевский очаровывал Анну — все для себя, под себя.

Она думает, что ненавидит мужчин — ведь они думают только о своих желаниях, ломая женщин просто так, ради сиюминутных прихотей.

И обещает себе придерживаться прежней, неуязвимой тактики — сохранять голову холодной и не грешить понову.

***

Единственным преимуществом этой бессонной ночи становится то, что наутро Анна выглядит еще более бледной и изможденной, чем обычно. Обернутая в старый махор, которым Прохоров заменил ее пушистый платок из козьей шерсти, в старом тонком пальто и с ободранной сумкой, она стоит напротив трехэтажного особняка с облезлой лепниной.

Сюда тянутся самые сирые — бездомные, нищие старики, аккуратные вдовы, увечные.

К Анне подходит стареющая дамочка с ярко-рыжими, явно крашеными волосами, в поношенном салопе, из-под которого выглядывает бесстыже-алая атласная юбка. Каблуки ее зеленых сапог — высокие, модной рюмочкой.

— Новенькая? — хрипло интересуется дамочка, окидывая цепким взглядом жалкую фигуру. — Где отбывала?

— На севере, вестимо, — бормочет Анна. Прохоров не велел ей быть слишком уверенной, и слава богу, а то она бы и не изобразила.

— Эх, девка, — дамочка достает помятую пачку папирос, — слушай меня. Старая грымза, которая тут заправляет, таких, как ты, жалует. Ты, главное, иконам кланяйся и реви погуще. Сегодня на обед гороховой суп, пустой, но горячий. А вот охранника уворачивайся, он больно сильно за бока щиплет, синяки остаются.

— Я Аня, — робко представляется она.

— Ну а я Жаннет, — насмешливо скалит зубы дамочка. — Жаннет-ума-нет. Да и не наживу уже. Говорят, помру к весне, — безо всякого сожаления сообщает она. — Оно и к лучшему, оно и скорее бы.

— Боже мой, — искренне пугается Анна.

Жаннет хохочет, запрокинув голову, отчего ее шляпка с помятыми искусственными цветами колышется.

Они проходят высокие, широко распахнутые ворота, и попадают в просторное помещение, из которого разбегаются несколько длинных коридоров. Полы выскоблены до белены, стены выкрашены в безликий серый цвет. Откуда-то доносится гул множества голосов, перестук ложек, глухое звяканье посуды, тянет дешевой едой и карболкой.

— Ну, я за супом, а ты ступай к грымзе, — Жаннет подталкивает Анну в один из коридоров.

Про грымзу Прохоров подробно рассказал: экономка, правящая тут твердой рукой вот уж лет двадцать как.

Анна идет неторопливо, отворачивается от картин на стенах, полных человеческих страданий. Грешники кипят в котлах, а мученики истекают слезами и кровью, и бежать отсюда хочется — очень.

— Ты еще кто? — грымза, тощая, длинная, облаченная в строгое черное, поднимает голову от толстого гроссбуха. В нем каллиграфическим почерком выведены столбцы: «фамилия», «прибыл», «выбыл», «примечание». В графе «примечание» пестрят пометки: «болен», «на работы», «смиренен».

— Аня.

— И откуда ты, Аня? Впрочем, не отвечай, вижу, — взгляд у грымзы острый, умный, молодой на старом лице. — За что осудили?

— Я сейфы вскрывала. Механик.

Это производит впечатление.