Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— А я Аграфена Спиридоновна. Будешь меня слушаться — не пропадешь.

— Я буду, — обещает Анна.

Ей так холодно, что не простудиться бы. Хоть и обмоталась проеденным молью платком крест накрест под пальто, а все равно поколачивает. Зубы стучат друг о друга.

— А теперь ступай за мной, — велит грымза, закрывая гроссбух и запирая его на ключ в большой железный ящик.

— В столовую? — с фальшивой надеждой интересуется Анна.

— В часовенку для начала, — строго отвечает Аграфена. — Исповедуешься, в грехах своих покаешься, да отпущение грехов, авось, получишь.

— На голодный желудок? — плаксиво тянет Анна.

— Сначала душа, потом — плоть, — наставляет ее Аграфена.

Узким коридором они попадают сначала в столовую, запахи тут настолько нетерпимые, — немытых тел, переваренного гороха, табака, — что тошнота подкатывает к горлу. На них оборачиваются, провожают их взглядами, кто с жалостью, кто с насмешливым пониманием, кто со страхом. Анна встречается с Жаннет глазами. Та чиркает пальцем по шее и подмигивает ободряюще.

Аграфена ведет Анну быстро и неумолимо, не позволяя замедлить шаг, поторапливает:

— Иди, иди. Успеешь насытиться, когда душа чиста станет.

Прохоров накормил ее досыта, и все эти сентенции вызывают лишь слабый протест человека, который на своей шкуре познал: нет ничего страшнее голода.

Когда они выходят в просторный внутренний двор, куда почти не попадает солнце, Анна замечает тихонько:

— Должно быть, у вашего батюшки ни минуты покоя. Вон сколько страждущих… Неужели о душе каждого беспокоитесь?

— По силам своим, — безо всякого смирения цедит Аграфена.

Часовенка небольшая, слепая, с крошечной главкой-луковкой и железной дверью, перед которой следует низко поклониться, чтобы попасть внутрь.

Анна исправно крестится и не может вспомнить, когда же в последний раз приходил в гости к богу.

Жаль, что благодать здесь не живет — это место ощущается как ловушка, тюрьма.

И будто мало темной тесноты, двери за спиной с отчаянным скрипом затворяются, совершенно отрезая ее от мира.

Татат Алатова

Неисправная Анна 2

Глава 01

Глаза медленно привыкают к полумраку — здесь горит только несколько свечей и совершенно нет окон, отчего хочется распахнуть дверь и впустить немного дня внутрь.

Грубые половицы скрипят и прогибаются под ее ногами, когда Анна неуверенно движется вперед. Иконы старые, потемневшие, грозные.

Священника не видно, и от этого еще страшнее. Как будто ее заперли в полном одиночестве и выбраться на свободу уже не получится. Станция «Крайняя Северная» — небольшая, напичканная механизмами коробка среди льдов — вдруг перестает быть воспоминанием и становится действительностью. Анна уже решает наплевать на расследование и бежать отсюда со всех ног, но замечает замызганную фуфайку, висящую на стене, и безо всякого стеснения срывает ее с гвоздя, накидывает на себя.

Так гораздо теплее, и сердце успокаивается, перестает бешено колотиться. Это всего лишь часовня на заднем дворе богадельни. Она в Петербурге. Стоит ей захотеть — и окажется в теплой квартире Голубева.

Она всë еще вольна распоряжаться своей жизнью.

— Я вижу, дочь моя, ты привыкла брать чужое без спроса, — раздается тихий вкрадчивый голос, и в небольшом проеме за аналоем появляется невысокая худая фигура, закутанная в черное.

— Холодно, — объясняет Анна. Прохоров наставлял не казаться излишне смиренной, а оставаться самой собой — «озлобленной и решительной». Эти эпитеты она припрятала на потом, решив пока не слишком много думать о том, какой видит ее старый сыщик и сколько в этом правды.

— Подойди, чадо, — велит священник, и она послушно приближается к нему. Это зрелый мужчина с необычайно яркими голубыми глазами. Длинная неопрятная борода отдает рыжиной. Ряса дешевая, потрепанная, наперсный крест — тусклый, тяжелый.

— Оставь суетные помыслы и вспомни, чем пред богом и совестью согрешила, — нараспев велит он, пренебрегая всеми канонами: и молитвами, и говением.

Анна перебирает длинный список своих проступков и выбирает то, с чего все началось:

— В блуде грешна. Отдалась мужчине без венчания.

— Каешься ли в сем?

Столько сил ушло на то, чтобы не оглядываться назад, но теперь Анна задается самым бесполезным вопросом в мире — а если бы она устояла тогда? Если бы не откликнулась на предложение Раевского взломать поющего паяца в Александровском саду? Если бы не влюбилась в самого красивого, умного и обаятельного мужчину, которого можно только вообразить? Если бы…

— Каюсь, — угрюмо соглашается она.

— В чем же еще?

Анна опускает голову, разглядывает покрытые шрамами руки священника со сбитыми костяшками и думает о том, что она действительно может однажды покаяться… Только не сегодня. Не там, где она чувствует опасность и принуждение. Не потому, что ее отправил сюда Прохоров.

— За остальные свои преступления я уже раздала долги, — говорит она резко. — Восемь лет каторги, батюшка, кажется, достаточно строгое наказание?

— Но ведь мы говорим не о наказании, — возражает он спокойно. — Мы говорим о раскаянии.

— Много ли вы видели бывших каторжников, которые пришли к богу? — спрашивает она с усмешкой.

— Посмотри на себя, — в смирении его голоса ей чудится насмешка. Или это отзвуки ее собственных чувств? — Ты все еще полна строптивости и гордыни. Очевидно, восьми лет недостаточно. Ну хорошо, расскажи мне, что ты натворила.

— Вскрывала сейфы.

— Редкое умение. Откуда оно у тебя?

— Мой отец был механиком.

— Отчего же ты здесь, а не дома?

— Семья отреклась от меня. Теперь я сама по себе. Никто не знает, что я вернулась в Петербург… Сохраните ли вы мою тайну?

— Я обязан молчать о том, что услышал на исповеди.

По мнению Анны, происходящее больше напоминает допрос.

— Я здесь нелегально, — шепчет она. — Сняла угол у какой-то старухи на Вяземке, но мне нечем платить ей больше. Еще шаг — и я окажусь на улице.

— И что же ты намерена делать?

— Просить о милости, — Анна поднимает на священника взгляд, — или же… о какой-нибудь работенке?

— О тебе позаботятся, дочь моя, — ласково заверяет ее священник.

* * *

Суп невкусный, но горячий. Анна глотает его под бдительным взглядом Аграфены, до слез закашливается, скрывая отвращение.

В столовой по-прежнему многолюдно, смрадно, громко. Главное, не смотреть по сторонам, чтобы чужие увечья, язвы, бедность не вызвали нового спазма дурноты.

Наконец, она