Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

статье — он зайдёт по другой. Это не суд, Павел Андреевич. Это пока ещё не суд. Это дознание — то есть человек с правом задавать вопросы будет задавать вопросы, и от того, как мы на них ответим в первые тридцать дней, зависит, станет ли это судом.

— А Краснов? — спросил я. — По форме грамота не крамола, согласен. А по существу? Краснов — человек с прошлым, и прошлое это всем известно.

Белкин снова надел очки, будто за ними ему думалось вернее.

— Краснов опаснее Залесского, — признал он. — Залесского мы прикроем бумагой округа, тут чисто. А Краснов — да, бывший ссыльный, и сколько ни говори, что ссылка отбыта и надзор снят, в деле о смуте само слово «ссыльный» весит. Поэтому я бы Краснова в ответе не выпячивал и не прятал. Прятать нельзя — заметят, что прячем, и решат, что есть что прятать. Выпячивать тоже нельзя. Я бы дал его ровно, в общем ряду, как одного из преподавателей грамоты, с прочими наравне, и приложил бы список того, чему он учил: азбука, счёт, чтение по складам. Пусть всякий, кто захочет искать в азбуке смуту, сам и выглядит дураком.

— А если захотят?

— Захотят — найдут, — спокойно ответил Белкин. — Я же говорю, Павел Андреевич: дело не в форме. Если в Петербурге решено довести, доведут и на азбуке. Наша задача не в том, чтобы не дать повода — повод они выдумают. Наша задача — чтобы всякому, кто станет это читать со стороны, незаинтересованным глазом, было ясно как день: придираются. Чтобы сама бумага наша была спокойнее и чище ихней. В таких делах выигрывает не тот, кто громче кричит «невиновен», а тот, на чьей стороне выходит очевидность.

Я кивнул. Это я понимал и сам, но услышать от Белкина было нелишне — Белкин не пугал и не утешал, Белкин называл вещи, и в дни, когда город шепчется, человек, называющий вещи их именами, дороже всякого утешителя.

— Значит, так. — Я придвинул чистый лист и взял перо. — Готовим ответ. По первому — характеристика округа, объяснительная Залесского, свидетельство Серафима и Вебера, что в школе политики не касались. По заводу — нотариальная бумага: из пайщиков я вышел в декабре, доли не имею, корысти в школе у меня нет и быть не может, потому что школа денег не приносит, а отнимает.

— Завод тут при чём? — спросил Сычёв от шкафа.

— Притом, — сказал я, — что в доносах вторым слоем всегда идёт корысть. Не написали ещё, так напишут: содержит школу для виду, а сам наживается. Заткнём заранее. Пусть лежит в пакете бумага, что городской голова в кирпичном товариществе с декабря не пайщик и документы открыты любому, кто пришлёт проверить.

Белкин чуть усмехнулся — той короткой профессиональной усмешкой, какой один мастер отвечает другому на хороший ход.

— Вы научились, Павел Андреевич, — сказал он. — Год назад вы бы оправдывались. Теперь вы затыкаете дыры прежде, чем в них спросят.

— Год назад я многого не умел.

— Это правда. — Он снова надел очки. — Ну, садимся писать.

* * *

Морозкин пришёл к одиннадцати, как и сказал, — а Савва Парфёнович всегда приходил точно, ни раньше, ни позже, и эту точность я давно числил среди его достоинств, рядом с тем, что он никогда не говорил лишнего и никогда не обещал того, чего не сделает.

Он снял картуз, поклонился Белкину, кивнул Сычёву, сел.

— Слыхал, — сказал он сразу, без захода. — В нижнем городе с воскресенья говорят. К обедне выходил — слышал у паперти.

— И что говорят? — спросил я.

— Разное. — Морозкин подумал, как сказать точнее; он всегда думал, прежде чем сказать. — Кто говорит — голову травят, как травили всегда, и поделом тем, кто травит. Кто говорит — дыма без огня не бывает. Второго мало, но он есть. — Он поднял на меня спокойные тёмные глаза. — Я вот зачем пришёл, Павел Андреевич. Бумагу вашу в Петербург я сопроводил своим письмом — это вы знаете, ушло в среду. А теперь скажу про нижний город. Шептать против шёпота — дело пустое. А вот что не пустое: пусть в нижнем городе и дальше знают, что я с вами. Меня там слышат.

— Знаю, что слышат.

— Не оттого слышат, что я богат, — сказал Морозкин ровно. — Богатых там не любят, как и везде. А оттого, что знают: Морозкин зря не станет. И если Морозкин с головой — значит, голова чист. Вот и весь мой ответ Гордееву. Не указаниями. Тем, что я с утра в воскресенье стою у обедни рядом с вашими, и весь приход это видит.

Я посмотрел на него и подумал, что вот это и есть та работа, которой меня в прежней жизни не учили и которой не выучишься по книгам: чтобы за тебя стоял не наёмный голос и не купленная заметка, а человек, которому верят, — стоял молча, одним тем, что стоит рядом. Этого нельзя ни купить, ни ускорить. Это копится годами, по поминальному пирогу на чужих похоронах, по тихому слову у паперти, и расходуется в один такой понедельник, как этот, без остатка и без сожаления.

— Спасибо, Савва Парфёнович.

— Не за что пока, — отозвался он. — Вот отобьёмся — тогда.

Он помолчал и прибавил, глядя в сторону, будто между делом:

— А Гордеев-то сдал.

Я не сразу ответил.

— Сдал?

— Сдал, — повторил Морозкин. — Видал его в субботу у «Якоря», издали. Постарел за лето. Серый стал. Идёт — за руку левую держится. — Он пожал плечами. — Я зла ему не желаю, грех. Но скажу как есть: не тот Гордеев, что в марте. Этот ход у него, чую, последний большой. Дальше пороху не станет.

Я ничего на это не сказал. Сказать было нечего — и радоваться было нечему, хоть человек напротив меня и был тем, кто полгода складывал по копейке моё нынешнее тридцатидневное неудобство. Гордеев сдал. И, отметив это, я поймал себя на том, что не чувствую ничего похожего на торжество, а чувствую что-то потяжелее, и решил, что разберусь с этим после, когда будет время. Времени не было. Был понедельник, был ответ Раздольскому, и до конца месяца оставалось двадцать семь дней.

Морозкин ушёл