Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

Конечно же, всё было не настолько просто, как сказал князь, но всё же отпустив вожжи, я стал больше думать о предстоящей войне. Она только начиналась, ещё ни одной стычки не было, и тем не менее, пускай сабли лежали в ножнах, пищали на плечах, а долгие списы и вовсе в обозе, она уже шла. Потому что враг знал о нашем выступлении, его не скрыть, и шведский король и Заруцкий с Трубецким и прочими воровскими воеводами, да и Делагарди в Москве, должны что-то предпринимать. Но в отличие от наших врагов мы пока были слепы, шли к Ярославлю, где воеводой был князь Елецкий, лишь ненадолго прибывший в Нижний Новгород, чтобы убедиться, что во главе ополчения действительно стою я, а не кто другой, и вернулся обратно, готовить людей и город к постою. И слать вести всем в округе, чтобы собирались в Ярославле, чтобы присоединиться к ополчению.

* * *

В Ярославль я въехал, конечно же, вместе с первыми конными сотнями, вместе с князьями Пожарским и Мосальским и келарем Авраамием. Хованский же по обыкновению своем пропадал в войске, как и Минин и многие другие младшие воеводы, которыми, собственно, на походе князь Хованский и руководил.

— Челом бью тебе, князь Михаил, — первым поклонился мне, сидя в седле Елецкий, — тебе, брат-келарь, вам, князья, и всему воинству русскому. Ярославль примет вас у себя и людей даст для ополчения, как и было в Нижнем Новгороде условлено.

Я ответил ему поклоном и благодарностью от всего ополчения, а после Елецкий пригласил нас в Кремль, разделить с ним трапезу да и поговорить с дороги.

В этот раз я тянуть не стал, не пошёл в мыльню, не позвал цирюльника. В Ярославле мы всё равно задержимся надолго, растянувшееся по дорогам и по Волге ополчение, будет собираться куда дольше недели, которую покидало Нижний. Однако каждый день этого вынужденного промедления нужно использовать с толком. Сперва переговорить с Елецким, узнать у него все новости, что добрались до Ярославля, а уж после решать, как быть дальше и куда войско вести.

— У нас тут дела неплохо идут, — после трапезы, потому что без неё начинать разговор было нельзя, да и хорошо было поесть нормально после походных харчей, высказался Елецкий. — Только Роща Долгоруков воду мутит, подбивает служилых людей идти к вору, серебро обещает, да и платит вроде тем, кто к нему бежит. Но бегут к нему городовые казаки да стрельцы, что показачиться решили. Конечно, и дети боярские есть, что польстились на его серебро, но то бедные совсем, безземельные, что при Грозном или Годунове лишь в послужильцы сгодились бы. Те же, у кого честь его, в ополчение к тебе, князь Михаил, идти готовы.

— И много таких, — спросил я у Елецкого, — у кого чести нет?

— Коли сказал бы, что почти нету таковских, — вздохнул князь Елецкий, — то ложь была бы, а лгать тебе, князь Михаил, я никогда не стану. Но и чтобы много было их тоже не скажу, а всё ж находятся. Не все верят, что в твоём ополчении платят как уговорено, потому как после Смоленского похода и Коломенской битвы, многих по домам ни с чем распустили. Оно вроде и царя вина, да только шли за тобой, князь, уж не обессудь, вот и не верят. Да ты далёко, князь, а Роща Долгоруков со своим серебром прямо тут, вот и пошли к нему. Сейчас, говорят, сидят во Пскове с вором и его воеводами, Хованским, воеводой псковским, Заруцким да Трубецким, и решают, на Москву им идти или на Великий Новгород.

— На Москву они пойдут, — уверенно заявил Пожарский. — Вору и воеводам его до Пскова с Новгородом дела нет, гори они хоть синим пламенем, им Москву подавай. Возьмут Торжок, а после Тверь, отрежут Делагарди от Новгорода, тот сам из Москвы сбежит, никакие бояре не удержат.

Он постоянно напоминал об этом при каждом удобном случае. Князь считал, что идти надо к Москве, освобождать её, а уж после заниматься севером. Я не был так уверен, что это правильный выбор, но мои резоны Пожарский отметал с завидной лёгкостью. Для него, как и для большинства князей, важнее всего была Москва, выборы царя, а уж после можно и остальным заняться. И мои напоминания, что на Земский собор может заявиться сам Густав Адольф во главе новой шведской армии, никак не могли переубедить упрямого Пожарского и его сторонников. А сторонников у него в ополчении было много.

— У Горна в Новгороде достаточно сил, — покачал головой я, — и о нём забывать не стоит. Пускай и побило их воровское войско да только не так уж сильно. Да и король свейский скоро с подкреплением придёт, вот тогда всем солоно придётся.

— Не пришёл ведь ещё, — возразил Пожарский, — и Горн не спешит войска слать в Москву, Делагарди на помощь. Сидят оба как мыши под веником и носу не кажут, короля своего со свежими полками придёт.

— Я мыслю, — подлил масла в огонь Мосальский, — отрезать Делагарди от Горна верное дело. Тверь откроет ворота любому русскому войску, что воровскому с новым царём Димитрием, что нашему ополчению. Как и Торжок. Займём их, разрубим свейскую гидру напополам, и порознь её бить станем.

— А коли к Твери да к Торжку придётся войско того самого третьего царя Димитрия? — поинтересовался я. — Со стрельцами московского приказа, с донскими казаками да детьми боярскими Рощи Долгорукова, что делать станем? Мы же ополчение против свеев собирали, могут ведь иные и отказаться воевать против воровского войска.

Это для нас, воевод, оно воровское, а для «чёрного» народа да и для многих детей боярских, надежда на царя, который разом все распри прекратит и как наденет шапку Мономаха, да воссядет на московский престол, так сразу настанет полный мир и благолепие, как было ещё до Годунова, при царе Фёдоре Иоанновиче и особенно отце его, Грозном. Наше ополчение состоит в основном из такого народа да детей боярских, и если придётся столкнуться с воровским войском, ещё неизвестно, как они себя поведут. Там ведь благодаря Роще Долгорукову, а точнее Ивану Ульянову и его английскому серебру, тоже деньги водятся и немалые.