Дон - Константин Градов

свежей кромкой, лезвием вниз, обухом вверх. На утренней площадке у Конной их сегодня видел не только я. У Бурцева на разводе утром взгляд на полминуты задержался у дальнего края — там, где стоял Прокопенко с инструментом. Бурцев ничего не сказал и не уточнил. Между Бурцевым и Прокопенко в полку с лета сорок первого тоже шёл свой неписаный канал, и я к нему за полтора года привык не лезть. Что Бурцев в этот канал сегодня вошёл с вопросом, не озвучивая его, я понял по той секундной задержке у дальнего края.

Глава 25

«Заволга»

По всей ширине Волги, от западного берега к восточному, шёл поток.

Это были не суда. Это были плоты, лодки, баржи, отдельные точки в воде. Я этого с воздуха с двух тысяч ещё не видел никогда — ни за полтора года в полку, ни до того. У меня в кабине семёрки тридцать секунд хватило, чтобы по всему этому потоку прошёл один общий взгляд, и за эти тридцать секунд у меня в груди отложилась такая плотность, которую я раньше по работе с воздуха не получал. К концу обратного курса эта плотность у меня в груди ушла внутрь и улеглась ровной полосой — не горем, не гневом, а просто фоном.

Двадцать девятого августа сорок второго года к двенадцати часам дня восьмёрка эскадрильи возвращалась со второго вылета по обозу противника в районе Орловки.

Цель утром прошла стандартно. По колоннам в обозе мы отработали, эрэсы с тысячи двухсот, бомбы со второго захода. Зенитки у Орловки работали средние. По моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в стабилизатор без задева тяг. У Захарова — одна в фюзеляж. У Морозова — две в крыло. У Гладкова — одна в стабилизатор. На обратном курсе мы шли по нижнему эшелону на ста пятидесяти метрах над степью, на курсе сто десять, на восток.

К двенадцати десяти мы вышли в полосу Волги.

Полоса Волги в этом районе шла широкой ровной лентой, шириной около двух километров между западным и восточным берегом. С нашей высоты вода была видна не как сплошная синяя плоскость, а как переменная — где темнее, где светлее, с длинными узкими тенями от облаков, которые сегодня шли с северо-запада и стояли над рекой неровными вытянутыми полосами. Восточный берег от воды поднимался невысоко, метров на тридцать-сорок, и по гребню берега шли отдельные кустарники и редкие посадки. Западный берег был круче — обрыв в местах до пятидесяти метров, и за обрывом степь.

На этом участке Волги, ниже Сталинграда на двадцать-тридцать километров, у меня сегодня по нижнему эшелону открылась картина, которой я до сегодняшнего дня с воздуха не видел никогда.

По всей ширине реки, от западного берега к восточному, шёл поток.

Это были не суда. Это были плоты. Они шли по реке плотными вытянутыми группами, с интервалом в десять-двадцать метров между плотами в группе и с интервалом в двести-триста метров между группами. На каждом плоту я с двух тысяч высоты разглядел сверху от пяти до пятнадцати человеческих фигур, серых, неразличимых по полу и возрасту, плотно стоящих или сидящих. Между плотами шли лодки — обычные деревянные четырёхвёсельные баркасы, и в каждой лодке тоже сидели по шесть-десять фигур. Между лодками шли отдельные точки в воде — это были, видимо, люди на каких-то досках или на надувных кругах, на чём попало. К восточному берегу подходили суда побольше — буксиры с баржами, на каждой барже плотно стояла серая масса. От западного берега к воде шли длинные тропы, по которым с обрыва спускались новые группы; на самом обрыве, у каждой тропы, копились скопления людей в ожидании очереди.

Я этот поток видел секунд тридцать, пока мы шли по нижнему эшелону над рекой курсом восток. Потом наша восьмёрка пересекла Волгу, и мы оказались над восточным берегом.

По эфиру я никому ничего не сказал. По нашей полковой манере над целью или над полосой эфир держали только под боевые отметки, и для гражданского зрелища места в эфире не было. Но я знал, что эту картину видели все семеро вместе со мной. У Захарова за моим левым крылом, у Морозова за правым, у Гладкова, Тихонова, Сёмина, Панина, Воробьёва. Михаил у меня в задней — тоже. У него по высоте сектора шло чуть назад, и он эту реку видел дольше, чем я.

Я по правому борту посмотрел один раз — вглядеться. С двух тысяч с воздуха человеческие лица не разглядишь. Я только видел: серая масса, движение, плоты, лодки, тропы. Но я по этой массе знал — в ней женщины, дети, старики, раненые, эвакуированные с заводов, простые жители города и пригородов, бежавшие от двадцать третьего, двадцать четвёртого, двадцать пятого августа. Это были те, кто за неделю выжил под бомбёжкой и теперь шёл через реку на восточный берег.

К двенадцати пятнадцати мы пересекли восточный берег. Под нами теперь шла степь без рек, без поселений видимых, и до полосы Конной по обратному курсу оставалось сорок километров на запад.

В уставах и сводках штаба восьмой воздушной армии в эти дни шли сухие определения: «выход противника к Волге», «массированное наступление», «удержание восточного берега». Гражданское население обозначалось одной строкой: «эвакуация». По нашим вылетам маршруты шли по западным колоннам противника, и Волга обычно оказывалась под крылом на возвратном курсе, в те минуты, когда люди в кабине отвлекались на приборы. Сегодня я попал прямо над переправой ниже Сталинграда, и эти тридцать секунд встали отдельной зарисовкой.

С двадцать пятого августа через эти переправы переправляли тысячи и тысячи — по разным оценкам разведки, то ли сто тысяч за неделю, то ли двести. По нашим сводкам по эвакуации с июня сорок первого такой массы ещё не было: даже из Москвы в октябре, даже из Ленинграда зимой эвакуация шла по железной дороге, по льду, по очереди. Здесь шло другое — без очереди, без железной дороги, на чём попало, под бомбёжкой с воздуха.

На остатке пути я в кабине никакой мысли в голове не держал отдельно. У меня внутри шло одно — фоном, без слов, без картинки. Это не было горе. Это не было гнев. Это была одна непрерывная плотность в груди, которая шла поверх всего, что я в это утро уже делал по работе и что ещё собирался сделать к вечеру.

По карте полёта на возврате у меня