Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

в иные грезы. Не о спасении здесь, а о том, что там, в ее прошлом, все сложилось иначе. Она пребывала в навязчивой, яркой фантазии, где Лео оказался не подлецом. Где он вечером того самого дня приехал к ее скромной квартире, нашел ее адрес (он же гений, он смог бы!), увез ее с собой. Где он любил ее, не одну ночь, а всегда. Где они были вместе – в его футуристичном пентхаусе или в ее уютной квартирке, неважно. Где он смотрел на нее теми же нежными глазами, что и в клубе, и шептал те же странные слова. Где они смеялись, строили планы, где, возможно, даже была семья – дети с его умными глазами и ее добротой. Она жила в этом вымышленном мире, как в коконе. Там она была не призраком, а живой, любимой, счастливой Лией Леруа. Это была ее единственная реальность, где она могла дышать. Она цеплялась за эту фантазию, как утопающий за соломинку. В этом сне она находила успокоение, пусть и временное, пусть и ложное. Без этой иллюзии оставалось только сойти с ума или броситься с башни. Представляла, как дверь здесь распахнется, и он войдет – незнакомый в этом мире, но с тем же светом в глазах. Как он вырвет ее из рук Филиппа. Как они сбегут... Куда? В неизвестность, но вместе. Но даже эта фантазия о спасении здесь казалась менее реальной, менее желанной, чем та, сладкая ложь о прошлом, где он любил ее по-настоящему. Это была детская сказка, иллюзия ума, сломленного невыносимой реальностью.

Выход. Постоянный, навязчивый поиск щели в стене, лазейки в законе, слабости в Филиппе. Она перебирала обрывки знаний о XVIII веке. Права вдовы. Законы наследования. Возможность оспорить опекунство? Но как? К кому обратиться? Судьи – такие же, как Филипп, аристократы, закрывающие глаза на дела внутри семьи. Бежать? Куда? Без денег, без связей, с клеймом беглянки? Ее поймают. И тогда монастырь покажется раем по сравнению с тем, что сделает с ней разгневанный Филипп. Мысли кружились беличьим колесом, бессильные и пустые, лишь усугубляя чувство ловушки и собственной ничтожности. Воля к борьбе таяла с каждым днем, вытесняемая апатией и погружением в спасительные грезы.

Она смирилась. Она существовала. Дышала. Ела после Мари. Разговаривала с Анжеликой. Гуляла с Филиппом. Терпела его поцелуи. Но внутри была лишь ледяная пустыня, где метели из отчаяния носились вокруг чадящего огонька безумной надежды на невозможном и сладком дыму воспоминаний о единственной ночи нежности и ядовитых грез о несбывшемся прошлом. Призрак в золоченых стенах ждал. Ждал конца. Или начала невозможного. Но чаще всего – просто ждал, погруженный в тихий бред отчаяния и вымышленных миров.

Глава 21

Глава 21. Преддверие Бездны

Слова Филиппа прозвучали как похоронный колокол. Он ворвался в гостиную, где Елена безучастно разглядывала гобелен, схватил ее за талию и закружил по залу. Его лицо сияло торжеством и нетерпением.

«Развод, моя прелесть! Окончательно!» – его голос звенел от счастья. «Печати поставлены, бумаги в порядке. Значит, в скором времени – наша свадьба!» – Он прижал ее так близко, что она почувствовала жесткую ткань его камзола и жар его тела. Его дыхание обожгло ей ухо, когда он прошептал низко, с дрожью вожделения: «И я, наконец, на правах мужа, смогу сделать тебя своей по-настоящему. Я безумно тебя хочу, Елена. У меня уже нет сил сдерживаться». – Его губы коснулись мочки ее уха, вызывая ледяную волну отвращения. «Я так рад, что скоро мы сможем быть вместе полностью. Утопать в любви и ласках. Стать одним целым».

Елена замерла в его объятиях, как статуя. Она не ответила. Не могла. Воздух перестал поступать в легкие. Ее и без того бледное лицо стало мертвенно-белым, восковым. Веки тяжело опустились, скрывая пустоту или ужас – она и сама не знала.

Филипп почувствовал ее оцепенение, ее ледяную неподвижность. Он отстранился на сантиметр, его пальцы подняли ее подбородок.

«Ну что, моя робкая невеста? Волнуешься перед брачной ночью?» – Его голос звучал снисходительно-ласково. – «Не бойся. Мне плевать, что ты не девственница. Гаспар был твоим мужем, это естественно». Он произнес имя брата так легко, как будто говорил о давно забытом знакомом. – «Главное – что теперь ты будешь рядом. Моей женой. Только моей. Навсегда». Его взгляд, полный собственнического огня, скользнул по ее лицу, шее, груди.

Елена машинально отвела взгляд. Он упал на Мари, стоявшую у двери с подносом для будущего чая. Девочка смотрела на них. Не с любопытством, а с глубокой, безысходной грустью. Ее глаза были огромными и печальными, как у затравленного зверька. Этот взгляд, полный немой тоски, пронзил Елену острее слов Филиппа.

Перед сном, когда Филипп еще не пришел, Елена позвала Мари.

«Мари», – прошептала она, когда девочка робко подошла. – «Что случилось? Почему ты так грустна? Что-то произошло?»

Мари вскинула на нее испуганный взгляд, губы задрожали. Она покачала головой, глаза наполнились слезами.

«Нет, Ваше Сиятельство... Ничего...» Она сглотнула. – «Просто... простите меня. Пожалуйста, простите». И, прежде чем Елена успела что-то сказать, девочка выбежала из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Этой ночью Филипп явился раньше обычного. И вел себя иначе. Его прикосновения стали настойчивей, требовательней. Его объятия были не просто властными – они были исследующими. Его поцелуи не ограничивались губами или щекой – они спускались на шею, к ключицам, его руки скользили по ее бокам под ночной рубашкой, задерживаясь на бедрах. Он шептал ей на ухо пошлые обещания, описывая, что будет делать с ней после свадьбы, как он ждет этого. «Скоро, моя холодная статуя, скоро эта игра в терпение закончится,» – прошипел он, прикусывая ей мочку уха так, что она вздрогнула от боли и отвращения. – «Мне надоело лишь изучать твое тело. Я хочу им владеть.» Это было не проявление нежности. Это была демонстрация. Физическое напоминание: скоро он станет ее мужем, и ему будет позволено все. Он тренировался в праве, которое считал уже почти своим. Елена лежала, стиснув зубы до боли, глотая ком горечи и отвращения, уходя в себя. Каждое его прикосновение оставляло на коже невидимую грязь.

Утром, едва он ушел, Елена бросилась в ванную. Она схватила грубую мочалку и мыло и начала тереть кожу. Тереть там, где касались его губы, его руки. Сильнее. Сильнее! До красноты. До боли. До крошечных капелек крови, выступивших на нежной коже шеи и плеч. Она хотела стереть его. Стереть само