"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14 - Stonegriffin

Патруль на перекрёстке. Четверо миротворцев, новая форма, те же автоматы. Они не просто стояли. Двигались, проверяли улицу, останавливали прохожих. Проверка документов. В Двенадцатом это было редкостью. Ещё один патруль через два квартала. И ещё один у входа на рынок.

Машина свернула, пошла в сторону окраины. Деревня Победителей находилась за чертой города, на холме, в окружении леса. Дорога новая, асфальт гладкий, без трещин. Слишком новая. Отремонтирована недавно, может месяц назад. Въезд в Деревню Победителей — ворота, будка охраны, шлагбаум. Раньше здесь никого не было. Хэймитч жил один, и ворота всегда стояли открытыми. Миротворец вышел из будки, проверил номера, заглянул в салон. Кивнул, вернулся на свой пост. Шлагбаум поднялся.

Деревня Победителей оказалась кварталом из дюжины особняков на окраине Двенадцатого округа — там, где угольная пыль ещё не успела покрыть всё серым налётом. Дома были идентичными: три этажа, белый камень, большие окна, ухоженные газоны. Между ними и остальным округом пролегала невидимая, но ощутимая граница — граница между теми, кто выжил в Играх, и всеми остальными.

Машины остановились. Эффи выскочила, захлопала в ладоши, объявляя что-то про экскурсию. Китнисс вышла, огляделась. Пит вышел последним. Воздух здесь был чище, без угольной пыли, запах сосен и свежескошенной травы. Тихо. Слишком тихо.

Хеймитч выглядел трезвее обычного, хотя знакомый запах спиртного всё равно витал вокруг него.

— Ваши хоромы там и там, — он махнул рукой в стороны двух соседних домов. — Ключи на столе. Китнисс, твоя мать и сестра прибыли час назад. Пит... — он помедлил, — твоя семья придёт позже. Им нужно было закрыть пекарню.

***

Китнисс толкнула массивную дубовую дверь, и её захлестнула волна нереальности. Прихожая была больше, чем вся их старая лачуга. Мраморный пол отражал свет люстры. Лестница вела на второй этаж, устланная ковром, который, вероятно, стоил больше, чем заработок её матери за все годы работы.

— Китнисс?

Голос был тихим, неуверенным, но таким родным, что сердце Китнисс сжалось в болезненном спазме.

Прим стояла в дверном проёме гостиной, её светлые волосы были аккуратно заплетены, синее платье — выглаженным. Она выросла. Всего за несколько недель её младшая сестра стала выше, старше, её лицо потеряло детскую округлость.

— Прим, — выдохнула Китнисс, и в следующее мгновение разделяющее их расстояние исчезло.

Они столкнулись посередине прихожей, руки Китнисс обхватили худенькие плечи сестры, её лицо уткнулось в пшеничные волосы, пахнущие мылом и домом. Прим рыдала — не сдерживаясь, всхлипывая в её плечо, её пальцы вцепились в куртку Китнисс так, словно боялись, что старшая сестра снова исчезнет.

— Ты вернулась, — всхлипывала Прим. — Ты вернулась, ты вернулась, ты вернулась...

— Я обещала, — Китнисс гладила её по голове, чувствуя, как собственные слёзы текут по щекам. — Я обещала, помнишь?

За спиной Прим появилась ещё одна фигура. Мать. Китнисс подняла взгляд и замерла. Женщина, стоявшая в дверях, была почти неузнаваема. Её светлые волосы были собраны в аккуратный пучок, её глаза — те самые серо-голубые глаза, потухшие после смерти отца, — неожиданным для нее образом вновь горели жизнью. На её щеках блестели слёзы, губы дрожали, руки судорожно сжимали фартук.

— Мама, — прошептала Китнисс, и это слово прозвучало как молитва.

Миссис Эвердин шагнула вперёд, потом ещё, потом побежала — неуклюже, спотыкаясь о собственные ноги, — и обхватила обеих дочерей руками. Они стояли, прижавшись друг к другу посреди этого роскошного, чужого дома, и плакали — от облегчения, от радости, от боли, накопившейся за годы молчания и отчуждения.

— Прости меня, — шептала мать, целуя Китнисс в макушку, в висок, в щёку. — Прости, прости, моя девочка. Я была так напугана. Когда услышала имя Прим, когда ты вызвалась вместо нее... Я думала, потеряю тебя, как потеряла твоего отца. Но ты вернулась. Ты вернулась ко мне, к нам.

Китнисс не могла говорить. Она только кивала, прижимая к себе мать и сестру, чувствуя, как что-то ломается внутри — та стена, что она возвела после смерти отца, защищаясь от боли. Эта стена больше не нужна была. Не здесь. Не сейчас.

Спустя некоторое время, когда первые эмоции немного утихли, они все же решили осмотреться. Первым делом они переместились в гостиную — огромную комнату с камином, мягкими диванами и окнами от пола до потолка. Прим не отпускала руку Китнисс, сидя рядом и периодически касаясь её плеча, щеки, руки — словно проверяя, что старшая сестра реальна.

— Дом огромный, — сказала Прим, вытирая слёзы. — У меня будет своя комната. Настоящая комната! С настоящей кроватью! И у мамы тоже. И у тебя целых три комнаты наверху!

— И ванная с горячей водой, — добавила мать, её голос всё ещё дрожал. — Настоящая ванная. И кухня... Китнисс, там есть холодильник. Электрический холодильник!

Китнисс слушала их взахлёб рассказывающих о чудесах нового дома, и где-то глубоко внутри чувствовала странную пустоту. Это не было её победой. Это была цена за выживание — оплаченная кровью двадцати двух детей.

Но когда Прим прижалась к её плечу, а мать накрыла их обеих одеялом, усаживаясь рядом, Китнисс позволила себе на мгновение забыть об этом. Позволила себе просто быть дома.

***

Пит стоял посреди своей гостиной, изучая интерьер с отстранённым вниманием. Всё было новым, незнакомым, безличным. Диван цвета слоновой кости. Картины на стенах — пейзажи, которые он никогда не видел. Книжные полки, заполненные томами, которые никто никогда не читал. Это был дом-декорация. Красивый, удобный, совершенно пустой.

Он поднялся на второй этаж. Четыре спальни, ванная комната, кабинет. Его комната — в конце коридора, окно на восток. Широкая кровать, письменный стол, шкаф. Нейтрально, безлично, как номер в гостинице.

Из окна открывался вид на лес. Деревья плотные, высокие, расстояние до опушки метров двести. Хороший сектор наблюдения, если расположить наблюдателя на высоте.

Пит огляделся внимательнее. Стены гладкие, углы прямые. Никаких трещин, никаких неровностей. Слишком идеально. Он подошёл к одной стене, провёл ладонью. Обои плотные, фактурные. Под ними что-то твёрдое. Не гипсокартон – бетон.

Он постучал костяшками. Глухой звук. Толстый слой.

Вернулся к окну. Рама металлическая, стеклопакет. Открывается внутрь, петли снаружи. Снять раму изнутри невозможно, нужен доступ снаружи. По всей видимости, так было сделано намеренно.

Он услышал стук в дверь ровно в шесть вечера — пунктуально, как и во всём, что касалось его семьи. Когда Пит открыл дверь, на пороге стояли