Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Митридат заперся во дворце, где пил и хандрил. Его верные наемники-каппадокийцы разбрелись по своим деревням, где также пили и хандрили, вымещая нерастраченную энергию на женах и детях и ни в чем не повинных соседях. Войны не стало, и целый народ пришел в уныние. Заняться было нечем. Оставалось лишь сетовать на судьбу. Митридат сетовал на нее, злодейку, своим ближайшим друзьям, которых по примеру «брата» Антиоха жаловал пурпурными плащами и шляпами. Отхлебывая несмешанное вино, — по характеру своему Митридат был скорей варвар, нежели грек, и дар лозы любил принимать без смеси с водой, — царь сетовал:

— Ну почему я рожден повелителем ничтожного Понта, а не сирийским царем?! Сейчас мои воины осаждали бы Сарды, а потом пошли б на Пергам, Вифинию. А потом взяли бы Синопу! Ну почему?!

Кто-то из друзей, какой-нибудь Онесим или Мард, резонно замечал, что могло быть и хуже, и что рождение могло даровать Митридату судьбу горшечника или крестьянина. Но подобный довод царя не убеждал. Он, довод, был слишком ничтожен, чтоб убедить.

— Зачем исходить из худшего? Горшечник, крестьянин… — Митридат был пьян, и с лица его не сходила кривая улыбка. — А если рассуждать здраво, чем я отличаюсь от горшечника или крестьянина? Или от золотаря? Тем, что имею дворец? Тем, что пью из серебряного кубка, а ем из дорогого блюда? Тем, что у меня есть воины и рабы, а у горшечника их нет? Разве это столь уж большое различие?

Царь вопрошающе обводил взором переглядывающихся собутыльников и с меланхоличным видом опустошал очередной килик. От выпитого вина взгляд Митридата обыкновенно приобретал ясность, а речь, напротив, становилась быстрой и сбивчивой.

— Вот сейчас мой славный братец Антиох принялся за Ахея! А зачем, скажите, ему сдался Ахей? Что, у Антиоха не хватает земель? Что, он не может прожить без владений, что присвоил себе Ахей? — Царь пьяно смеялся. — Не знаете! А дело не в землях, и не в богатстве. Все это — пфу! — И Митридат дул на ладонь, наглядно демонстрируя свое это «пфу». — Все дело во власти! Власть! — кричал Митридат, и бородка его грозно топорщилась. — Власть! Что можете знать о ней вы, не испытавшие этой власти? Она — слаще женщины! Она — пьянее вина! Она — живительнее глотка воды! Она — слаще славы!

Тут мысли владыки Понта начинали путаться, а сравнения иссякали. Он горестно всхлипывал. Ему так много хотелось сказать о мучающем его: о власти, славе, других прекрасных вещах; ему хотелось раскрыть этим олухам, искоса переглядывавшимся между собой, глаза. Но царь не мог этого сделать, ибо миг просветления, приходящий под воздействием дара Диониса, краток, и никогда не удается поведать о тех многих истинах, что неожиданно пришли в голову. Обидно!

— Обидно! — кричал Митридат, растирая грязной рукой обильно струящиеся по щекам и бороде слезы. — Как мне обидно! Если бы вы знали! Ну почему одним все дано от рождения, а другим приходится выцарапывать счастье у богов?! О, как же обидно…

В этом месте Митридат обыкновенно пытался схватить кратер с вином, какой почему-то не давался царю и падал, а вино ручьями струилось по полу. Приближенные переглядывались и решительно подхватывали владыку под руки.

Тот не противился и даже не оскорблялся, ибо знал, что знание высших истин утомляет и требует отдыха. Его бережно несли в опочивальню, а он бормотал слова о сладости власти, о каких-то свернутых головах, о своей великой славе, о жестокой несправедливости, а то вдруг начинал кричать что-то вроде того:

— Я верю, что наступит день, и один из моих потомков вознесется над всеми: вифинцами и пергамцами, галатами и армянами, и даже над самими сирийцами! Верю!

Потом он засыпал, и был счастлив.

Так он был счастлив целый год. Он прошел, этот год, но ничего особенного не приключилось. Антиох по-прежнему осаждал в Сардах Ахея, не проявляя ни расположения, ни враждебности к прочим властителям Азии. И Митридат решился!

— Будь, что будет! — решил он.

Ведь не должна же кончаться жизнь из-за какого-то Антиоха. Призвав под знамена воинственно горланящих наемников, Митридат двинулся по уже проторенной дороге на север, где поджидали хмельные от родосского вина синопцы. Веселая война на крохотном клочке земли продолжалась. Одна из бесчисленных войн…

7.5

Ганнибал лично наблюдал за приступом и вернулся от стен взбешенный. Карталон и Махарбал, чьи нумидийцы сегодня отдыхали, а также Силен, свободный от ратных трудов, встретили его у шатра. Не говоря ни слова. Пуниец вырвал из руки Махарбала пригубленный кубок и в несколько глотков его осушил. Стратеги переглянулись: должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы Ганнибал, чья умеренность в питие была общеизвестна, вот так залпом выпивал целый киаф.

— Солнце поменялось местами с Луной? — полуутвердительно вопросил Карталон.

Ганнибал гневно зыкнул в его сторону. Единственный глаз сверкнул раскаленным углем.

— Не пойму, что приключилось с этими тварями! Они ползают под стенами, словно сонные мухи!

Ганнибал прибавил ругательство и тут же прижал к губам ладонь, прося у богов прошения за невольную дерзость.

— Все просто, мой друг. Они считают, что война закончена, и не хотят умирать, — сообщил Карталон. — Да и кто захочет прощаться с жизнью, когда она столь прекрасна! Ты только посмотри, как мы живем! Женщины, вино, кости…

Глаз Ганнибала вновь сверкнул.

— Ты хочешь сказать, что я распустил солдат?!

Генералы обменялись быстрыми взглядами, после чего Карталон молитвенно сложил руки.

— Причем здесь ты?! Это сделала Капуя!

— Капуя! Проклятый город! — прорычал Ганнибал и принялся стягивать панцирь. Раб-ибер помогал ему, распутывая перевязи. — Она хуже чумы! Эта Капуя нанесла мне поражение, не меньшее, чем я римлянам при Тразимене или при Каннах!

— Зачем ты так?! — усмехнулся Карталон. — Чудесный город! Тебя там просто боготворят.

— Солдат не должен зимовать в городе! Солдат должен жить в поле! Город превращает мужа в слабую женщину! Запиши это. Силен! — приказал Ганнибал.

Силен послушно извлек дощечку и стилос.

— Ну-ну, не все так плохо. Хорошая драка способна встряхнуть сонного солдата. — Карталон похлопал историка по тощему плечу. — Запиши и это, Силен! Пусть потомки считают мои слова словами Ганнибала!

Силен посмотрел на Ганнибала, какой уже освободился от доспехов. Пуниец с усмешкой махнул рукой: мол, чего уж там, записывай! Затем он перевел взор на Махарбала.

— Вино еще есть?

Старый рубака вместо ответа вытянул из-под табурета, на котором восседал, кратер и наполнил киаф, протянутый Ганнибалом. Тот сделал еще несколько жадных глотков, вино тонкой