Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

вышел очень-очень тихим, — но, может, это у неё что-то со слухом? — и дверь плавно выпала наружу, едва не утянув за собой держащуюся за неё девушку. Спящая в коридоре стража не шелохнулась, продолжая крепко дрыхнуть, привалившись к стенкам. Пошатывающаяся Майяри прошла мимо них, пару раз наступив на чужие ноги и ненадолго замерла напротив сидящего в центре высыпанного мелом круга высокого худого мужчины. Тот тоже спал, склонив голову на грудь. Девушка с детской мстительностью затоптала хаггаресские символы и, круто развернувшись и едва не войдя в стену, опять прошла мимо стражи и нырнула в ярко освещённый коридор.

Стража спала везде. Майяри это, правда, не успокаивало, и она вздрагивала при виде каждого стражника. Какого-то определённого маршрута у неё не было, но её затуманенный разум был уверен, что они совсем-совсем скоро выйдут на улицу и под стопами окажется не холодный каменный пол, а тёплая земля. То, что сейчас ранняя весна и земля потеплеет ещё нескоро, Майяри не вспомнила. Но всё же прогулка слегка просвежила её мозги, по крайней мере глаза стали лучше видеть, а уши — слышать.

Завернув в очередной коридор, девушка сперва испуганно попятилась, решив, что столкнулась с толпой не спящих людей, а потом по рамам опознала портреты и с недоумением и разочарованием осмотрела глухую галерею. Взгляд бездумно скользнул по полотнам, обжёгся о свет зажжённых ламп и задержался на портрете одного мужчины. Точнее портрет-то был один, но сильно двоился и даже искажался. Оборотень средних лет с короткими белыми волосами весьма добродушно посматривал на девушку, но лицо его было таким строгим, что Майяри заподозрила его в неискренности, тем более что на задвоившейся картине его голубые глаза блестели очень холодно, а в плотно сжатых губах было что-то злое. Надменно фыркнув, мол, меня не обманешь, Майяри отвернулась и, выйдя из галереи, свернула в другой коридор.

Здесь было уже лучше: куда ни обернись — везде двери. И спящая стража. Много стражи. В душе затеплилась радость от предвкушения свободы, и Майяри потянула на себя ближайшую дверь.

Увы, но за ней оказалась какая-то большая комната, заставленная яркими диванами и заваленная какими-то странными вещами. Майяри с большим недоумением воззрилась на мягкого дракона, сшитого из зелёного бархата, подозревая, что это плод её больного рассудка. Миновав эту комнату, девушка потянула на себя следующую дверь и оказалась в огромной спальне, в которой стояло аж две кровати, но обе были как-то маловаты. Зато по центру комнаты высилось огромное — почти ей по грудь — гнездо. Майяри нахмурилась.

Как ни посмотри, но это было именно гнездо, сплетённое из толстых веток, между которыми торчали клочки мха, сухой травы и белого пуха. Внутри кто-то зашевелился, раздался сонный писк, и над краем поднялась голова большой белой совы. Очень большой, под стать гнездышку. Насыщенно жёлтые глаза недовольно прищурились, заметив непрошенную гостью, и самец — это наверняка был самец — поднялся выше. Майяри слышала, как его когти цепляются за стенки гнезда, и вот он по самую грудь высунулся наружу. И девушка опять решила, что рассудок подшучивает над ней. Грудь птицы была полностью выщипана и розовела нежной кожей.

— Что вы здесь делаете?

Майяри резко обернулась и едва не грохнулась. Мир закружился, и потребовалось время, чтобы он остановился и девушка смогла сфокусировать взгляд на говорившем. Рядом с зелёным дракончиком стоял высокий беловолосый мужчина, отчего-то смутно знакомый, и разъярённо, даже, наверное, испуганно смотрел на неё.

— Отойдите от спальни, — потребовал он. — И живо ко мне.

Если первое требование Майяри была готова исполнить — это всё равно не то, что она искала, — то второе её напугало. И она, плотнее завернувшись в одеяло, обратилась к своим силам.

Хайрен Узээриш напряжённо смотрел на шатающуюся девушку, неизвестно зачем притащившуюся в комнаты его брата и сестры. Взгляд у неё был мутный, лицо серое, под глазами лежали чернющие круги, но выглядела она очень решительно. Осмотрев её полностью, мужчина пришёл в ещё большее недоумение. Босая, в одной рубашке и почему-то укутанная в бордовую штору с золотыми кистями.

В коридоре послышались торопливые шаги, и в дверях появились тяжело дышащие харен и господин Шидай.

— Вот она! — с облегчением выдохнул лекарь и почти с яростью посмотрел на наследника. — Я предупреждал, что рядом с ней нужно оставить нашу охрану. Наших оборотней она хотя бы знает. Или мне хотя бы позволили остаться. Она в таком состоянии дурная на голову, но всё ещё сильная.

Видимо, хайрен это и сам понимал, так как не спешил осадить лекаря и напряжённо следил за девушкой, даже не пытаясь приблизиться к ней.

— Боги, это всё она? — Шидай с возмущением осмотрел бессовестно дрыхнущую стражу. — Дворцу срочно нужна охрана из хаги. Майяри, девочка моя, пойдём отсюда. Видишь, хайнес нервничает, а он с птенчиками.

Майяри, всё ещё не верящая, что господин Ранхаш и господин Шидай не мерещатся ей, обернулась к гнезду и опять посмотрела на недовольную птицу. Гнездо дрогнуло, и над краем появилась рыженькая тоненькая лисичка. Она тут же прижалась к сове, прикрывая своим пушистым тельцем ощипанную грудь могучего хайнеса.

И Майяри вдруг поверила: харен и господин Шидай настоящие. Грудь затопило такое облегчение, что на глазах заблестели слёзы, и девушка мелкими шажками направилась к бледному и напряжённому Ранхашу. Её не оставили, за ней пришли. Она натворила таких дел, но за ней всё равно пришли. Дойдя до харена, она вдруг упёрлась лбом в его грудь и облегчённо выдохнула.

— Простите меня, господин Ранхаш, — тихонько прошептала она, чувствуя, как яростно колотится сердце мужчины. — Я опять доставила вам столько проблем. Я очень виновата.

— Да, вы виноваты, — не стал спорить с ней Ранхаш.

Она виновата в том, что он зол, расстроен и вынужден томиться страхом за её жизнь. Он совершенно не думал о том, что она разгромила дворец, — какой, в сущности, пустяк, — но её беспечное отношение к себе заставляло его кипеть от негодования. Правда, сейчас, когда она сама подошла к нему — к нему, а не к Шидаю! — и прижалась лицом к его груди, он был готов слегка её простить.

— Мне так плохо, — неожиданно плаксиво пожаловалась девчонка. — Болит всё, особенно голова. И тошнит. Заберите меня, пожалуйста. Отнесите меня спать.

Сердце ухнуло вниз живота. Мог ли он представить, что когда-нибудь услышит от неё подобное? Вся злость, всё негодование