Восхождение Морна. Том 4 - Сергей Леонидович Орлов

— Виверна твоя сдохла примерно месяц назад, сама, без посторонней помощи, в какой-нибудь яме между камнями, куда заползла помирать. Ты нашёл тушу, ободрал когти, оттёр от грязи и притащил сюда, рассчитывая впарить мне по цене свежих. Нормальный ход, не осуждаю, все так делают, когда думают, что прокатит. Но в следующий раз, когда будешь врать, хотя бы историю поинтереснее сочини. Три дня выслеживали — это же курам на смех. Она бы сама вас на кебаб пустила за это время.

Мужик побагровел, и я видел, как под грязной рубахой напряглись плечи, а пальцы сами собой сжались в кулаки. Ему очень хотелось меня ударить, прямо сейчас, прямо через прилавок, это читалось в каждой линии его тела, в том, как он подался вперёд, в том, как заходили желваки на скулах.

Но он стоял и не двигался.

Не потому что я был прав, нет. И не потому что скупщиков в Сечи мало, хотя их действительно мало. А потому что он прекрасно понимал: если попробует, то выйти отсюда на своих двоих уже не получится. В Сечи про меня ходило достаточно слухов, чтобы даже самый упрямый баран смог подсчитать собственные шансы.

А этот тупым не был. Жадным, наглым, вороватым — да. Но точно не тупым.

— И чё теперь? — процедил он наконец, всё ещё глядя на меня с плохо скрываемой злостью. — Выбросить эту хрень, что ли?

— Зачем выбрасывать? Два золотых дам, если хочешь. Прямо сейчас, без разговоров.

— Два⁈ — он посмотрел на меня так, будто я предложил ему отдать мне почку за спасибо. — За целую связку когтей виверны — два золотых⁈

— За целую связку мёртвых когтей мёртвой виверны, которая сдохла от болезни, — поправил я. — Караванщики берут такие на обереги, вешают над повозками и верят, что они отпугивают нечисть. Полная чушь, конечно, не работает вообще никак, но кто я такой, чтобы разрушать чужие суеверия? Особенно когда эти суеверия готовы платить деньги.

Мужик переводил взгляд с когтей на меня и обратно, и по его лицу было видно, как медленно и мучительно он пересчитывает варианты. Два золотых — обидно, унизительно мало за то, что он рассчитывал продать как минимум за сотню. Но у Ефима он получит пять серебряных и подзатыльник за попытку обмана, потому что Ефим не тратит время на объяснения, а сразу бьёт. У других скупщиков — и того меньше.

— Грабёж, — буркнул он наконец. — Чистый грабёж средь бела дня.

— Это Сечь, — согласился я, откидываясь на спинку стула. — Здесь все друг друга грабят, это нормально, это традиция. Просто я делаю это вежливо и с объяснениями, а ты почему-то ещё и недоволен. Неблагодарный ты человек, вот что я тебе скажу.

Мужик сгрёб монеты с прилавка, сунул их куда-то за пазуху и двинулся к двери, бормоча себе под нос что-то неразборчивое, но явно нелестное в мой адрес, в адрес моих родителей и, кажется, в адрес всех скупщиков Сечи оптом.

Уже на пороге он остановился и обернулся, держась за дверную ручку.

— Слышь, Морн, — осторожно произнёс он. — А правда говорят, что ты с Кривым разосрался?

Я посмотрел на него, не меняя позы.

— Кто говорит? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Да все говорят, — мужик пожал плечами и привалился к дверному косяку, явно не торопясь уходить теперь, когда разговор стал интереснее. — В кабаке у Хромого только об этом и треплются уже вторую неделю. Что ты от Ефима ушёл, что сам теперь торгуешь, что Кривой на тебя волком смотрит. Ребята ставки делают, когда он тебе кишки выпустит.

— И как, много ставят на скорый исход?

Мужик хмыкнул и чуть качнул головой, то ли соглашаясь, то ли просто признавая, что крыть ему нечем.

— Да как сказать. Неделю назад ставили, что ты и трёх дней не протянешь. Теперь уже не так уверены, потому что три дня прошли, а ты всё ещё ходишь и даже улыбаешься. Ефим злится, это все видят, аж зубами скрипит, когда твоё имя слышит. А вот Кривой молчит. И это, Морн, хреново. Когда Кривой орёт и бьёт посуду, значит, отойдёт, перебесится, выпьет с тобой мировую. А когда молчит…

Он не договорил, но и так было понятно, что он имел в виду. Когда Кривой молчит, значит, думает. А когда Кривой думает, люди начинают пропадать тихо и незаметно, без шума и пыли, и потом их находят где-нибудь за складами с дыркой в затылке.

— Не разосрался, — сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Просто работаю сам. Кривой мой побратим, и между нами ничего не изменилось.

Мужик посмотрел на меня с выражением, которое ясно говорило: «Ну-ну, рассказывай сказки кому-нибудь другому». Но вслух ничего не сказал, только хмыкнул себе под нос и толкнул дверь плечом.

— Ты это, Морн, поаккуратнее, — бросил он уже с порога, не оборачиваясь. — Кривой память имеет долгую, злопамятный как старая баба. И друзей у него в городе побольше, чем у тебя, это я тебе точно говорю.

Колокольчик над дверью звякнул, качнулся на своём крючке, и я остался один в душной тишине лавки.

Откинулся на спинку стула и уставился в потолок, где муха лениво ползла по побелке, совершенно не интересуясь сложностями человеческих взаимоотношений. Мудрая тварь, надо сказать. Мне бы её проблемы.

Мужик был прав, и это меня не то чтобы радовало. Три недели назад, когда я пришёл к Кривому и сказал, что дальше работаю без Ефима, мне казалось, что всё будет просто. Цифры, расчёты, взаимная выгода. Я разложил ему всё по полочкам, показал, сколько мы оба теряем на жадности его скупщика, объяснил, что честная торговля принесёт больше денег всем, включая самого Кривого, и ждал, что он поймёт и согласится с моими доводами.

Он выслушал молча, не перебивая, и уже одно это было плохим знаком, потому что обычно Кривой не затыкался даже когда спал. А потом посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом и сказал всего одну фразу:

«Ты мой побратим, Морн, но это ты зря. Со мной так нельзя».

И всё. Встал и ушёл, не прощаясь, не хлопая дверью и не угрожая. Просто поднялся, развернулся и вышел, и с тех пор я его ни разу не видел.

Три недели прошло. Три недели он не заходил в