Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

Николай хмыкнул. Впервые я увидел на его лице подобие живой, человеческой улыбки — чуть кривой, слегка недоверчивой, но настоящей.

— «Законы божьи»… — протянул он. — Ламздорф говорит, что закон божий — это палка. А ты говоришь — физика.

Он вдруг порывисто схватил со стола яблоко — зеленое, твердое, явно припасенное для ночного перекуса — и кинул мне.

— Держи. За… науку.

Я поймал яблоко грязно-черной рукой. Оно ярко светилось зеленым пятном на фоне угольной пыли.

— Благодарствую, — я склонил голову.

— И ступай, — он махнул рукой, снова склоняясь над картой, но уже с азартом, а не с обреченностью. — Пока никто не видел. А то скажут, что я с чернью баллистику обсуждаю. Засмеют.

— Могила, Ваше Высочество, — тихо сказал я.

Выходя за дверь, я услышал, как он бормочет:

— Семь градусов… Гениально. Просто гениально.

Я прикрыл тяжелую створку и привалился к стене в темном коридоре. Сердце колотилось как бешеный принтер. Я откусил яблоко — кислое, твердое, сводящее скулы. Вкуснее ничего в жизни не ел.

Первый контакт установлен. Система обнаружила новое устройство. Драйверы пока кривые, но коннект есть.

Посмотрев на огрызок в своей руке, я невольно усмехнулся в темноту.

— Ну что, генерал Ламздорф, — прошептал я. — Посмотрим, кто кого научит родину любить.

Глава 3

Ожидание смерти — вещь утомительная. Но ожидание вызова «на ковер» к августейшим особам — это отдельный вид пытки, сочетающий в себе страх перед расстрельной командой и волнение перед сдачей годового отчета генеральному директору.

Три дня после «инцидента с рикошетом» я жил на автопилоте. Таскал уголь, кормил ненасытные печи, чесался от вшей, которые, казалось, решили основать на мне цивилизацию, и ждал.

Савва косился на меня с подозрением.

— Чего это ты, немец, ходишь такой… пришибленный? — спрашивал он, выковыривая щепкой застрявшее в зубах мясо. — Аль натворил чего в библиотеке? Книжку изгадил?

— Думы думаю, Савва, — отбрехивался я, полируя лопату. — О судьбах родины.

— Идиот, — уверенно резюмировал истопник.

Вызов пришел, когда я меньше всего его ждал — в середине дня, когда я только прикорнул возле теплой кирпичной кладки.

— Эй, ты! Который Максим! — дверь подвала распахнулась, и на пороге возник тот самый лакей с позументом, что водил меня в прошлый раз. Вид у него был такой, словно он только что съел лимон целиком. — Срочно наверх. В игровые покои Великого Князя.

Савва поперхнулся дымом своей самокрутки.

— В игровые? — переспросил он, выпучив единственный глаз. — Чего ему там делать? Он же грязный как черт!

— Камин дымит, — брезгливо бросил лакей. — Его Высочество изволят гневаться. Велено прислать того, кто в прошлый раз чистил. Сказал: «Руки у него прямые».

Я встал, отряхивая угольную пыль с колен. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом рвануло обратно в горло.

— Слышь, немец, — прошипел мне вслед Савва. — Если барина закоптишь — я тебя лично в топку засуну. Понял?

— Понял, начальник. Не извольте беспокоиться.

Я поднимался по знакомой лестнице, чувствуя себя шпионом, который пробирается в штаб врага под видом уборщицы. «Камин дымит». Ага, как же.

Николай не дурак. Креативный парень. Придумал легальный предлог.

Игровая комната оказалась просторным залом с высокими потолками и огромными окнами, зашторенными тяжелым бархатом. Здесь царил полумрак, разбавляемый светом свечей. И запах… Здесь пахло не книжной пылью, а металлом, деревом и дорогим лаком.

Николай стоял у окна спиной ко мне. Руки сцеплены за спиной, поза напряженная, струна.

— Вы свободны, — бросил он лакею, не оборачиваясь. Голос звучал властно, но с легкой дрожью. — Оставьте нас. Истопник знает свое дело. Если понадобится помощь — я позову.

Лакей поклонился и исчез, прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Я молчал, смиренно сжимая в руках свой верный инвентарь — ведро и скребок. Ждал инициативы от «клиента».

Николай резко развернулся.

— Брось это, — он кивнул на ведро. — Камин в порядке.

— Я догадывался, Ваше Высочество, — я аккуратно поставил ведро в угол, чтобы не испачкать паркет.

Он смерил меня все тем же изучающим взглядом, каким смотрел тогда в библиотеке. В его глазах боролись два чувства: аристократическое высокомерие, вбитое Ламздорфом, и мальчишеское, жгучее любопытство. Любопытство победило нокаутом.

— Подойди.

Он быстрым шагом направился к центру комнаты, где стоял стол. Нет, не стол. Это был целый полигон. Огромная столешница размером с хорошую двуспальную кровать была превращена в поле битвы.

Я подошел и присвистнул. Не сдержался.

— Ого… Масштабненько.

Это была не просто игра в солдатики. Это была детализированная, маниакально точная реконструкция сражения. Холмы из папье-маше, реки из синей мозаики, крошечные деревья из мха. И армии. Сотни, если не тысячи оловянных фигурок, раскрашенных с ювелирной точностью. Пехота, кавалерия, артиллерия. Французы в синем, русские в зеленом, австрийцы в белом.

Многие в моем времени собирали «Вархаммер». Поверьте, по сравнению с этим столом ваши «космодесантники» — дешевый пластик из ларька.

— Аустерлиц, — констатировал я, узнав расположение войск. — Битва трех императоров. Второе декабря 1805 года.

Николай вздрогнул.

— Ты знаешь?

— Слыхал, — я пожал плечами, стараясь не выходить из образа. — Слухи ходят. Грустная история.

Николай нахмурился, его лицо потемнело. Он коснулся пальцем фигурки всадника в треуголке с султаном.

— Здесь мы проиграли, — глухо сказал он. — Генерал Ламздорф говорит, что из-за трусости австрийцев и… недостаточной твердости духа.

Он посмотрел на меня с вызовом.

— А я не понимаю, Максим. Я расставляю их уже десятый раз. По всем картам, по всем диспозициям. У нас было больше людей. У нас была выгодная позиция на Праценских высотах. Почему? Почему Наполеон разбил нас, как… как детей?

Я посмотрел на поле битвы. Для него это была статичная картинка. Для меня — динамическая схема, известная по десяткам книг и документалок. Я видел ошибки Кутузова (точнее, Александра I, который лез командовать), я видел гениальную ловушку Бонапарта.

И я видел, как расставлены солдатики у Николая.

Они стояли красивыми, ровными линиями. Линейная тактика во всей красе. Длинные, тонкие шеренги, растянутые на километры. Красиво на параде, смертельно в бою.

— Ваше Высочество, — осторожно начал я, — позволите…