Центровой - Дмитрий Шимохин

поплевывая на ладони, он споро орудовал колуном. Свежие березовые чурбаки с треском разлетались, обнажая белую, пахучую плоть древесины. Завидев меня, старик воткнул топор в колоду и кивнул на стопку горбыля в стороне.

— Вон твои доски с гвоздями.

— Спасибо, Ипатыч. Слушай, дело есть. Надо бы баню истопить.

Он аж поперхнулся, потянувшись за кисетом.

— Баню? Ты в уме ли, парень? Дров-то немного, на месяц едва-едва. А ты — мыться! Рано еще, до субботы потерпите.

— До субботы нельзя. — Я подошел ближе, придавливая авторитетом. — Вон у нас пополнение. Если сейчас вшей не вытравим и одежу не простирнем, они весь приют за неделю в чесотку вгонят. Тебе оно надо? Меня за это по головке не погладят, да и замаемся их потом выводить.

Мой авторитет в приюте после последних событий вырос так, что даже старый ворчун начал прислушиваться.

— Ох, разорители… — буркнул он, но за топором потянулся. — Ладно. Протоплю слегка, чтоб водичка тепленькая была да пар пошел. Но только быстро! И без озорства.

— Прослежу лично, Ипатыч.

Приютская баня была приземистым, закопченным строением в углу двора, наполовину ушедшим в землю. Внутри пахло старым веником, мокрой древесиной и многолетним щелоком. Тесно, темно, окна — крохотные щели под самым потолком, затянутые паутиной. Но когда печь-каменка начала отдавать первый жар, а в чанах зашумела вода, место показалось нам раем.

Мылись скопом. Пар столбом, плеск воды, грохот лоханей. Я сам взял в руки мочалку из липового лыка, следя за процессом.

— Прыщ, три спину Шмыге! Мыла не жалейте, Ипатыч кусок дал — весь изведите, но чтоб ни одной гниды не осталось!

Особое внимание было к Яське.

— Стоять, водолаз! Руку береги.

Я взял чистую ветошь и кусок непромокаемой клеенки, которую прихватил из лазарета, и туго обмотал его искалеченную кисть выше локтя.

— Будешь одной рукой плескаться. Намочишь — заставлю выдр в гетрах пять раз повторить. Понял?

Яська испуганно кивнул и послушно прижал замотанную руку к груди, смешно оттопырив локоть. Несмотря на неудобство, он умудрялся поливать себя из ковшика так лихо, что брызги летели во все стороны.

Выходили из бани распаренные, красные как раки, но чистые. Одежду, которую девчонки-воспитанницы успели наскоро сполоснуть и подсушить у печи, натягивали на голое тело.

На чердак же тащили старые матрасы, набитые слежавшейся соломой, которые Ипатыч разрешил забрать.

Как раз в это время во двор начали возвращаться старшие приютские — те, кто работал в городе подмастерьями да разносчиками. Они шли усталые, хмурые, и вид нашей процессии — с матрасами на плечах и новыми рожами их явно не порадовал.

— Это что еще за заморыши? — вякнул щербатый, бывший подпевала Жиги, перегородив нам путь.

Он протянул руку, желая толкнуть мелкого Прыща.

Но Васян, шедший вторым с двумя матрасами под мышками, просто сделал шаг вперед и посмотрел на щербатого сверху вниз, тень от его плеч накрыла задиру целиком.

— Зубы жмут или в себя поверил? — прогудел Васян. Спокойно так.

— Да ладно, Вась… я ж пошутил… — пробормотал тот, вжимаясь в стену.

— А я нет! — глянул на него Вася.

Мы прошли мимо не оглядываясь.

Дотащив матрасы до кладовки, я дождался, пока парни закинут их на чердак.

— Обустраивайтесь и отдыхайте. Я пойду люк забивать.

Взял молоток и доски Ипатыча. Пора было окончательно отделить нашу нору от мирного приюта.

Спица вернулся, когда тени во дворе стали длинными и синими. Вид у него был торжествующий: кепка набекрень, глаза горят. Он прямиком направился ко мне, на ходу вытирая пот со лба.

— Вызнал! Амалия-то, змея подколодная…

— Потом. — Я осадил его коротким жестом. — Сейчас — в баню. Там протопили. Ополоснись, смой пыль — и в люльку на пару часов. В ночь пойдем на дело. Сил наберешься.

Он осекся, кивнул и, подхватив узел с вещами, рванул в сторону бани.

Ночь накрыла Петербург липким, тяжелым одеялом. Туман, пришедший с залива, был таким густым, что газовые фонари на набережных казались тусклыми, умирающими светляками. Самое время для тех, кто не ищет встреч с законом.

Мы вышли из приюта бесшумно. Кот натянул кепку до самых бровей, надежно пряча бинты; Упырь, бледный, но решительный, прижимал раненую руку к животу, пряча ее в глубоком кармане куртки. Я не хотел его брать, но он только зубами скрипнул:

— Сень, я в доле. Вытерплю. Чай, не баба.

Васян шагал впереди, ведя под уздцы мерина. Телега, нагруженная старой соломой и рваной рогожей, подрагивала на выбоинах. Воровской инструмент кинули на дно, под солому. С собой я захватил склянку с остатками лауданума и пару кусков хлеба и колбасы — на случай встречи с особо брехливым кобелем.

Красные склады — огромные кирпичные монстры, хранившие в своих недрах миллионы, — выросли из тумана внезапно. Меж ними петляли маневровые железнодорожные пути, а вдали терялись в тумане очертания железнодорожного моста через Обводной канал.

Не доезжая сотни саженей до первых пакгаузов, я поднял руку.

— Стоп. Колеса!

Васян и Кот быстро, слаженными движениями обмотали обода телеги толстой дерюгой, закрепляя ее бечевкой. Теперь телега не грохотала по булыжнику, а лишь мягко, почти неслышно ухала.

Склады номер два и шесть отпали сразу: у массивных дверей, освещенных яркими фонарями, маячили фигуры в серых шинелях. Охрана стояла плотно, покуривая и перекликаясь в тишине.

У склада номер семнадцать, несмотря на глухую полночь, кипела жизнь. Прямо по путям подогнали вагон, и цепочка грузчиков, похожих в тумане на муравьев, перетаскивала в распахнутую пасть склада какие-то тюки.

— Мимо, — процедил я. — Лишние глаза нам ни к чему.

Мы свернули вглубь, к ветке, которая явно давно не использовалась. Пути здесь заросли жесткой травой, а кирпич стен был щербатым от времени. Склад номер сорок семь стоял особняком, почти в самом тупике. Место мне показалось смутно знакомым. Людей нет, фонари далеко.

Васян придержал коня. Я спрыгнул с телеги, прислушиваясь. Тишина. Только где-то вдалеке гуднул паровоз.

— Вроде ни души, — шепнул Кот, доставая фомку.

Но тишина оказалась обманчивой. Из густой тени за углом склада раздался низкий, утробный звук. Это был не лай. Это был вибрирующий рык, от которого волосы на загривке встали дыбом.

Из тумана медленно выплыла массивная, квадратная голова. Меделянский кобель, огромный, как молодой бычок, он стоял прямо на нашем пути. Шерсть дыбом, глаза в темноте горят мутным желтым светом. Кобель не лаял