Просто конец света - Анна Кавалли

Говорят, если повезет, если попросить как следует, если хозяин позволит – лес исполнит любое желание.

«Любое желание», – сердце бьется так быстро и громко, что закладывает уши. «Любое, любое, любое», – твердит радостный голос в голове.

Несу «Чудо» с орехами на кассу. Лиса неохотно выключает видео, пытается пробить – не выходит. Хмыкает:

– Видимо, сегодня не до чудес. – И пробует второй раз, а я считаю про себя до трех и быстро спрашиваю, чтобы не передумать:

– А ты бывала в лесу?

Лиса отвлекается от батончика, смотрит на меня – впервые на меня, а не сквозь:

– Никто в этом крейзи-царстве зомби никогда не спрашивал про лес, ты первая.

Ее лицо делается серьезным, почти суровым:

– А зачем тебе, малая? Только не говори, что сама туда собралась!

Во рту пересыхает, становится почему‐то стыдно, так стыдно, как будто я спросила о чем‐то гадком, о чем‐то взрослом и неприличном.

– Значит, так: запомни, а лучше выучи наизусть. Надо быть совсем отбитым, чтобы таскаться в лес. В лучшем случае тебя просто прибьет какой‐нибудь нарик, вот и сказочке конец. А в худшем… Короче, это место не для желторотиков вроде тебя, поняла, малая? Поняла, спрашиваю?

Разглядываю свое отражение в витрине. Призрачная девочка по ту сторону стекла напряженно смотрит на меня в ответ. Призрачная девочка уверена: если Лиса что‐то знает, надо выведать это у нее. Пусть злится, ругается, кричит – какая разница, если появился шанс спасти Катю?

– Правда, что лес может сделать что попросишь?

– Какая ты приставучая, малая, а! – Лиса вздыхает и неожиданно мягко добавляет: – Даже если лес выполнит твои хотелки – а ключевое тут «даже если», – за это придется заплатить, ясно тебе? За спасибо никто ничего не сделает.

– Чем платить? – хмурюсь.

– Поверь, ты не хочешь знать. Всё, хватит на сегодня: если обосрешься от страха, убирать мне. Держи свое «Чудо». Денег не надо, сегодня все чудеса бесплатно. А теперь иди куда шла.

На улице, вопреки совету Лисы, сворачиваю не налево, к подъездам, а направо, к Околесью, за которым темнеет и перешептывается лес. «Любое желание, любое, любое, любое».

Юра приходит почти сразу же после моего звонка. Не отговаривает, не спрашивает зачем и почему – ответ мы оба и так знаем, – только теребит задумчиво часы на запястье и затем уточняет тихо:

– Уверена?

– Уверена, – твердо отвечаю я.

Беремся за руки, вбегаем в лес как в ледяную воду – с разбега, с лихим и отчаянным «ааааааааа», захлебываемся колючей прохладой воздуха – почему тут так холодно? – бежим, бежим, бежим, пока не оказываемся на берегу реки. В прозрачной темноте воды змеятся водоросли. «Похоже на русалочьи распущенные косы», – шепчет Юра. Воздух мерцает предзакатным золотом, пахнет увядшим иван-чаем и мертвой травой, вокруг – тишина, как будто по соседству нет ни района, ни дороги, ни машин, и на километры вокруг – лес, один лес и больше ничего.

Встаем на колени и просим:

– Пожалуйста, спаси Катю! Если хочешь, забери нас – но спаси Катю!

– Шшшшшш, – шипит в ответ река.

– Шшшшшш, – шепчет ветер.

– Спаси! – повторяем снова, снова и снова, пока холод не начинает струиться по венам, пока мускулы не застывают один за одним и не превращаются в лед, пока не начинает двоиться в глазах, пока саднящее горло не пересыхает. Сколько мы так стоим? Пятнадцать минут, полчаса, больше? Не знаю: стрелки Юриных часов застыли.

– Спаси, спаси, спаси!

Над рекой серебрится туман, откуда‐то раздаются смех и бормотание, но прислушивайся не прислушивайся, слов не разобрать: голоса смяты ветром, теряются в приглушенных скрипах деревьев, шелесте облетающих листьев, звоне схваченной инеем травы. Небо темнеет, затягивается, клубится тучами, набухает дождем, вот-вот – и начнется гроза.

Надо уходить до разгара бури, пока еще видно дорогу назад. Пытаюсь встать – и не могу. Голова кружится, меня ведет – ощущение, что я на карусели, и она крутится все быстрее и быстрее, и сейчас меня стошнит, точно стошнит. Все вокруг растекается кляксами – и река, и небо, и высокий человек на другом берегу. Лица не разглядеть, глаз тем более, но кажется, будто его взгляд забирается морозом под кожу.

«Слышала про хозяина леса? Слышала, малая?» – посмеивается кто‐то голосом Лисы.

«Если он тебя приметил – поминай как звали», – шепчет на ухо.

«За исполнение любого желания нужно платить», – бормочет.

Боже, что я наделала! Зачем сюда пришла?!

– Пойдем, – поворачиваюсь к Юре и вскрикиваю. Его глаза – мутные и застывшие, как у мертвеца, лицо – серо-зеленое, из носа по синеватым губам и подбородку течет кровь. – Надо идти! Давай, идем, ну же! – трясу Юру за плечо, но он молчит, раскачивается из стороны в сторону, он и в сознании, и нет, кажется, еще чуть-чуть – и рухнет замертво.

«Поминай как звали, поминай как звали, как звали, как звали…»

Заставляю Юру подняться, закидываю его руку себе за плечо, и дыхание перехватывает от тяжести полуживого тела. Раз, два, три, четыре – давай, Жень, считай шаги, просто считай и ни о чем не думай – пять, шесть, семь – черт! – меня заносит. Врезаемся в дерево, раздается треск разбившегося стекла – видимо, это циферблат часов, – и мы падаем.

Кажется, я больше не смогу встать. Если я нужна лесу, если он хочет выпить меня до конца – может, пусть так и будет? Может, лучше не сопротивляться, может, лучше лечь и уснуть навсегда, напитать собой деревья, прорасти по весне иван-чаем, растечься цветочным шепотом над рекой?

Но я вижу, как Юрино лицо становится все бледнее и тусклее – и внутри разгорается злость. Юра здесь из-за меня, только из-за меня, – и я не прощу себя, ни живую, ни мертвую, если с ним что‐то случится. Ярость растекается веселым электричеством по мускулам, дает силы подняться. Заставляю Юру снова обнять меня за плечо и иду, иду, плачу – и все равно иду, пока не оказываюсь в Околесье.

Кто нас нашел, кто развел по домам – не помню, как я легла в кровать – тоже. Утром следующего дня просыпаюсь и чувствую себя так, будто выздоравливаю после долгой болезни. Взрослые смотрят беспокойно. Говорят, что мы с Юрой оба с самого утра «никакие», «чудные», «пришибленные», словом, мы не мы.

– Может, обследование сделать, железо проверить? Не могла же наша дочь вчера сама себя довести до такого состояния! – беспокоится папа.

– Гулять уходили нормальные, живые дети, вернулись полутрупы! Еще и часы угробили. Жень, ну что за свинство, а? Федор Павлович ругается, говорит, вещь дорогая, ценная,