Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

соединение трубки с катетером. Суетливо, с избыточной тщательностью, которая выдаёт человека, не способного контролировать ситуацию в целом и потому вцепившегося в детали.

— Семён, — сказал я.

Он поднял голову. Глаза красные, щёки впалые. Двое суток без нормального сна. Но стоял.

— Дядя стабилен. Плазмаферез мы сделали, в Москве его долечат. Ты остаёшься. Возвращайся в палаты.

Семён открыл рот — я видел, как в нём поднимается протест, как слова «я поеду с ним» формируются за сжатыми губами. Но протест не вырвался.

Семён посмотрел на каталку, на дядю, на меня, и что-то в его лице переключилось. Принятие.

— Береги его, шеф, — сказал Семён. Тихо. Так говорят люди, которые доверяют.

— Сберегу, — ответил я.

Каталку загрузили во второй внедорожник. Там уже сидел боец конвоя. Он принял капельницу, закрепил стойку в специальном пазу. Профессионал, сразу видно. Не первая транспортировка.

Я отвёл Веронику в сторону.

— Обещай мне, — сказала Вероника.

Её руки поправляли воротник моей куртки. Ненужный жест — воротник и так стоял. Но руки нуждались в занятии, потому что если бы они были свободны, они бы дрожали, и мы оба это знали.

— Не лезь на рожон, — голос дрогнул, но удержался. — Ты лекарь, Илья, а не инквизитор. Пусть Серебряный сам разбирается со своими шпионами и засадами. Ты лечишь людей, а не ловишь преступников. Пожалуйста.

Я смотрел ей в глаза. С влажным блеском, который она не позволяла превратиться в слёзы. Вероника Орлова не плакала при прощаниях. Она плакала потом, одна, когда никто не видел.

Я знал это. Она знала, что я знаю. И мы оба делали вид, что не знаем.

— Они пришли за моими пациентами и моим фамильяром, Ника, — сказал я. — Это больше не юрисдикция Серебряного. Это моя территория. Но я обещаю вернуться. У нас дом, помнишь? Я ещё не выбрал диван.

Она фыркнула. Коротко, по-фырковски, и я подумал, что они бы поладили. Оба фыркали, когда не хотели плакать.

— Выбрал, — сказала Вероника. — Я уже выбрала. Без тебя. Кожаный, тёмно-зелёный, с подушками. Натуральная кожа, не экологическая, чтобы твой грызун не скандалил.

— Он не грызун.

— Я знаю. Но мне нужно время привыкнуть к тому, что у моего парня на плече сидит говорящий бурундук в кедах, который критикует мой вкус в мебели. Дай мне хотя бы неделю.

Я обнял её.

Крепко, обеими руками, прижав к себе так, что Фырк за пазухой недовольно пискнул — его сплющило между моей грудью и Вероникиной курткой.

Она обняла в ответ, и её руки на моей спине сжались с силой, которую я не ожидал, — так держат то, что боятся потерять.

Мы стояли так. Десять секунд. Двадцать. Целую жизнь, уместившуюся в объятие под фонарём, пока снег ложился на наши плечи и не таял.

Потом я разжал руки. Отступил. И увидел, как Вероника расправляет плечи, подбирает подбородок и становится той, кем была: сильной женщиной, которая умеет отпускать.

— Иди, — сказала она. — И побрейся при первой возможности. Ты похож на бездомного.

— Кобрук то же самое говорит.

— Умная женщина, — сказала Вероника, и я вспомнил, что Фырк произнёс ту же фразу двадцать минут назад.

Определённо поладят.

Я вернулся в холл. Последние распоряжения — как последние стежки перед закрытием раны: каждый должен лечь точно, иначе разойдётся.

Тарасов стоял у стойки дежурной медсестры, скрестив руки на груди. Рядом — Зиновьева с планшетом. Семён, вернувшийся с улицы, прислонился к стене. Три человека, на которых я оставлял Центр.

— Тарасов, — сказал я. — Ты за старшего. Центр на тебе. Никакой самодеятельности, все плановые операции отменить до моего возвращения. Только экстренные. Если сомневаешься — звони Кобрук, она в курсе.

Глеб кивнул. Ни вопросов, ни возражений. Тарасов принимал командование так же, как принимал скальпель — молча и уверенно.

— Зиновьева — мониторь Раскатову и Грача каждый час. Кардиомониторинг, контроль ритма, электролиты дважды в сутки. Если что-то пойдёт не так — Воронов на подхвате, он знает протокол.

Зиновьева записала. Палец бежал по планшету быстро, уверенно.

— Семён, — я посмотрел на него. — Дядя стабилен. В Москве его примет команда Серебряного, я лично прослежу за переводом. Возвращайся в палаты. Отдыхай. Ты мне нужен свежим к моему возвращению.

Семён кивнул. Тяжело, через силу, но кивнул.

Я уже повернулся к выходу, когда из тени коридора, из-за угла, где свет ламп не добирался до стены, появилась Ордынская.

Она была в кардигане, наброшенном поверх больничного костюма. Руки обхватывали локти, пальцы впились в ткань. Лицо бледное, с тенями, губы сжаты.

Но глаза… глаза были другими. В них стояло упрямство, которого я не видел у неё раньше. Тихое, неброское, но настоящее, как угли под пеплом.

— Илья Григорьевич, — голос тихий, но не дрожащий. — Возьмите меня с собой.

Тарасов повернулся к ней.

— Лена, не дури, — сказал он. Не грубо, скорее по-братски… — Куда тебе? Там может быть засада, стрельба, ментальные удары. С твоими нервами…

— Я в порядке, — Ордынская даже не посмотрела на Тарасова.

Её взгляд был направлен только на меня. И в нём горела решимость, от которой мне стало не по себе, потому что я узнал её. Ту же решимость я видел в подвале, когда она удерживала жизнь Орлова голыми руками.

— Я чувствую, шеф, — сказала она, и голос стал тише, но отчётливее, как шёпот в пустом зале. — Там, на трассе, когда мы зашивали… когда я держала его вену… моя Искра звенела. Я не знаю, как это объяснить. Как камертон, который попал в резонанс. Я могу удержать жизнь, если кто-то снова пострадает. Я чувствую, что нужна там. Пожалуйста.

Пожалуйста. Последнее слово, которое она добавила после паузы, и паузы этой хватило, чтобы я увидел: она готова к отказу. Готова принять и уйти. Но просит. Не из тщеславия или азарта, а из глубинного, врачебного инстинкта, который говорит: «Там будут раненые, и ты можешь помочь».

Я молчал. Секунду, две, три.

Внутри шёл расчёт.

Против: Ордынская не боец. Биокинетик с нестабильной психикой. В бою она уязвима, как открытая рана. Если начнётся мясорубка, Лена станет не ресурсом, а обузой. Человеком, которого нужно защищать, вместо того чтобы работать.

За: Если снова будет засада и Рогов получит ментальный удар. Если Величко дестабилизируется в дороге. Если кто-нибудь начнёт умирать в салоне бронированного внедорожника посреди трассы М-7, у меня не будет операционной и аппаратуры. Будут мои руки и реанимационный чемодан. И этого может не хватить.

А Ордынская — это биокинетический жгут, консервация тканей, поддержание сердечного ритма. Живой аппарат искусственного жизнеобеспечения, работающий на Искре вместо электричества. В полевых