Двадцать два несчастья. Том 10 - Данияр Саматович Сугралинов

поморщившись, протянул он. — Ну, я, короче, когда она орать начинала, сначала пытался чета ответить, но потом тупо забил, потому что ей, походу, нравилось меня драконить, она от этого какое-то удовольствие получала, а я, наоборот, чуть не волком выл, так меня колбасило. Так что научился молчать. Проще было в телефон уйти, видосы позырить или вообще на рыбалку свалить дня на два-три.

— И что, стало проще?

— Нет, — покачал он головой, шумно выдыхая табачный дым. — Хуже только стало.

— Общение — штука подлая, тупиковая. Один молчит, а второй от этого кричит сильнее, потому что пытается расшевелить, задеть и вытащить на разговор. А первый после этого вообще замыкается, и на каждом круге ссоры давление в котле растет, пока клапан не вылетит, а клапаны вылетают по-разному, ты уж поверь, Сарман. У кого-то скандал на всю деревню, только щепки летят, а родня и друзья пытаются помирить, у кого-то инфаркт в сорок два, а кто-то подает на развод. Я видал все три варианта, ни один не советую.

— У нее, короче, был четвертый… — помолчав, глухо проговорил Сарман, после чего ожесточенно загасил бычок и спрятал в тот же коробок. — Какой-то коммерс из Йошкар-Олы при бабле. Цепочку ей золотую купил, гад, айфон новый…

— Как ты узнал? — спросил я, провожая взглядом Элен. Моя пациентка переоделась в итальянский лыжный костюм и бодро пошла лепить кирпичи из снега. Увидев меня, приветливо помахала рукой.

— А обед? — крикнул я. — Элен, я же сказал после обеда и тихого часа!

— Да я просто прикину фронт работ! — отмахнулась та, аж пританцовывая от нетерпения.

— Да понятно, что Лариска отмазалась… — словно ничего этого не видя и не слыша, зло сказал Сарман и выругался. — Типа телефон в кредит взяла, а золотая цепочка вообще от бабушки досталась, только я переписку ее нашел. Она на свой рабочий комп телегу вывела, а когда в ванную ушла, комп остался открытым. Там и прочел… Только знаете что, Сергей Николаич? Думаю, она вообще даже не пряталась особо. Потому что, если не хочешь, чтобы узнали, переписку удаляешь. А она ниче не удаляла.

— Это, кстати… — Я запнулся, решая, стоил ли говорить, но в итоге сказал: — Это даже важнее, чем сама измена, — что не прятала и не удаляла.

— В смысле?

— В том смысле, что одно дело, когда человек оступился, испугался и начал заметать следы, да еще и виноватит себя, пытается хотя бы косвенно извиниться. Другое, когда человеку все равно, узнаешь ты или нет. Тогда проблема уже не в том, что она изменила.

— А в чем?

— В том, что ты прав. Тебя к этому моменту в ее картине мира давно не было.

Сарман вздрогнул, его лицо перекосило, после чего он снова долго молчал. Наконец закурил очередную и с полминуты просто топтал снег сапогом ровно в одном и том же месте, продавив там ямку.

— И что дальше, Сарман? — напомнил я о себе.

— Короче, я когда ее к стенке прижал, призналась спокойно. Как будто больно хотела сделать, не знаю, в общем, ни капли ей стыдно не было. Собрала вещи, забрала Колясика и ушла. Уехала в Йошкар-Олу. Я, дурак, вернуть ее еще пытался, олень, а она мне: «Измени себя, и я вернусь. Добейся меня, если любишь».

Я чуть не заржал, услышав эту фразу, потому что доводилось ее слышать в той или иной интерпретации от множества людей, рассказывавших свои истории разрыва. Но смешок я усилием воли сдержал, просто хмыкнул вслух, а Сарман посмотрел на меня так зло и жалобно, что я извинился, а потом пояснил:

— Видишь ли, Сарман, человек, который предлагает тебе его «добиться», совершенно не ждет, что его добьются. Лариска твоя снова вышла на рынок и сказала тебе такое, чтобы у нее всегда оставался запасной аэродром, чтобы ты стоял в очереди и не сорвался с крючка, пока она сравнивает варианты.

— А как же любовь? — прошептал он.

— Как-как, — проворчал я. — Каком кверху! Нет там у нее никакой любви уже, максимум — привычка к тебе. Да и у тебя тоже, что бы ты там сам себе ни надумал. Это как с твоими сигаретами — бросал когда-нибудь?

— Было дело, не смог.

— Ну, вот тут та же ерунда. В тебе выработалась зависимость. Чтобы с нею покончить, нужно дать себе очиститься.

Ничего не ответив, Сарман топнул по своей ямке еще раз и как-то совсем тоскливо посмотрел в небо.

— Плохо мне без нее, короче, Сергей Ник… — он проглотил ком в горле, — …колаич. И без Колясика плохо.

— Значит, все-таки хочешь ее вернуть? — спросил я. — Или дело в сыне?

— Не знаю, честно не знаю! Головой понимаю, что если один раз обманула, то это точно повторится. Да и в остальном… По сыну — да, скучаю, но тут она не против, чтобы я забирал его к себе на выходные, встречался с ним. Вот отработаем тут у вас в санатории, и рвану к ним. Но вот по Лариске… Доктор, я вот телефон постоянно проверяю, смотрю, звонила или нет, а может, написала что, боюсь пропустить…

— Так в этом никакой загадки. Тело твое за пять лет привыкло, что Лариса рядом, а привычка ведь не разбирается, хорошо было или плохо. Просто помнит все вперемешку: как она смеялась, как сына на руках качала, как утром кофе варила, как спали вы вместе и как ты ее целовал. А мы уж так устроены: чтобы остаться в здравом уме, плохое забываем, а хорошее, наоборот, приукрашиваем. Вот по этой хорошей памяти тело твое и скучает. Умом-то ты знаешь, что была еще и другая половина: хай-вай, скандалы, измены, — но тело эту память вытеснило, потому что так ему проще жить. Вот потому в твоих чувствах такая каша.

— То есть на самом деле я по ней не скучаю? — вроде бы воспрял Сарман.

— Я тебе прямо скажу, мужик. Скучаешь ты по хорошему. Было же и такое? Особенно поначалу? Так вот, это ты по передышкам вашим скучаешь, которые случались между вашими боями, по моментам перемирия на бесконечной войне. Уяснил? А это разные вещи.

Кивнув, тот достал очередную сигарету, посмотрел на нее… и убрал обратно в пачку.

— А Колясик?