Крымский излом - Денис Старый

Мои сапоги мягко утонули в густой, высокой траве, пахнущей полынью и нагретым на солнце чабрецом. Я прошел пару шагов, опустился на одно колено прямо в эту зеленую пену. Достал из ножен на поясе охотничий кинжал и с силой вонзил широкое лезвие в дерн, подрезая пласт земли. Вывернув ком, я отложил нож, зачерпнул землю двумя руками и поднес к лицу.

— Это же масло, а не земля… — с откровенным, почти религиозным восхищением прошептал я.

У меня в руках был настоящий эталонный чернозем. Тяжелый, жирный, влажный, черный как смоль. Он рассыпался в пальцах бархатными крупинками, оставляя на коже темный, маслянистый след. Эта земля дышала первобытной, нерастраченной силой. Сколько же тут минералов скопилось за тысячелетия? Ведь никогда, в обозримой истории, на этой земле не выращивали хлеб. Она ждет своего хозяина.

— Я пришел, — сообщил я одними губами земле. — Теперь все будет иначе. Готовься отдавать.

Я мял эту теплую почву, перетирал ее между подушечками пальцев, и в моей голове со скоростью щелкающих костяшек счетов складывались цифры, графики и геополитические стратегии. Золото? Серебро? Пушнина? Все это меркло перед тем, что я сейчас держал в горсти.

Я отчетливо понимал: если системно, с умом и государственным размахом отнестись к процессу освоения этих колоссальных пустующих просторов, если защитить их от набегов и засеять… одна только эта степь сможет кормить не только всю европейскую часть России. С этой земли мы сможем диктовать хлебные цены всей вечно голодающей Европе.

Я медленно разжал ладони, позволяя черному золоту ссыпаться обратно к корням трав. Империя начиналась не с пушек. Она начиналась вот с этого жирного комка земли. И теперь я точно знал, ради чего мы здесь проливаем кровь. И знал другое, что не позволю себе уйти от сюда. Будем драться за наше будущее, обязательно сытое.

— Ты только можешь себе представить, Афанасий, — глухо проговорил я, обращаясь к генералу и не стряхивая с пальцев черную, маслянистую крошку. — Какой немыслимый урожай даст эта земля! Она же девственна. Еще ни разу не тронута тяжелым плугом, не вымучена поборами, она до краев полна первозданными соками. А сколько она будет приносить в казну, если подойти к делу с умом? Если удобрять ее по науке — золой, навозом, правильным севооборотом?..

Я говорил это с искренним, горячим восхищением. В моем голосе звучала страсть созидателя. А вот Матюшкин… Матюшкин меня откровенно не понимал. В его выцветших глазах читалась лишь вежливая, настороженная пустота.

Жаль, конечно. Но глупо было бы требовать невозможного — встретить в этом времени универсальных людей, которые не только блестяще владеют военным искусством, но еще и глубоко разбираются в макроэкономике и сельском хозяйстве, не так-то легко. Да и, по здравом размышлении, не нужно оно полководцу.

Самое главное, что я сам отчетливо вижу колоссальные перспективы того аграрного чуда, которое здесь можно заложить. А если копнуть глубже? Под этим черноземом лежат несметные залежи угля и руды — фундамент будущей промышленной базы Донбасса, стальное сердце Империи. Если я понимаю это, да еще и сумею намертво вбить эту мысль в голову своего наследника, Россия станет абсолютным гегемоном. А значит получит больше возможностей для развития внутри себя. Если только этим озаботятся власти, конечно.

Я медленно вытер испачканные землей руки о белоснежный платок, бросил его в траву и поднял холодный взгляд на горизонт.

— Но прежде… прежде мы должны вырвать эту заразу с корнем. Разобраться с Крымом. Раз и навсегда, — жестко, словно отрубив, подвел я итог своим мыслям.

И вот этот кровожадный, лязгающий сталью посыл генерал Матюшкин уловил мгновенно. Его лицо тут же хищно подобралось.

Я развернулся к лошади и властно махнул рукой Петьке Скорняку, который сопровождал меня в качестве доверенного лица даже в этой, казалось бы, безопасной поездке. Юноша тут же дернулся ко мне, готовясь подставить плечо, чтобы подсадить государя в седло.

— Не суетись, Петр, не нужно мне помогать, — усмехнулся я, вдевая сапог в стремя и легко, одним слитным движением взмывая на спину жеребца. — Есть еще у меня порох в пороховницах!

Уже сидя в седле, я поймал себя на ироничной мысли: а ведь Скорняк начинает выполнять при мне обязанности личного денщика ничуть не реже, чем функции доверенного писаря.

Ну да и ладно. Парень-то из него лепится действительно неплохой. Молодой, цепкий, с голодным до знаний умом и крайне перспективный. Да, он не такой самородок, как Ломоносов, и великим гением в фундаментальных науках Скорняк никогда не станет. Но вот задатки жесткого, деятельного и преданного руководителя высшего звена я в нем уже усмотрел.

Пусть крутится рядом. Пусть учится, впитывая, как губка, все мои указы, распоряжения, интонации. Да и все те революционные законы и трактаты, которые я, по сути, пишу его руками — он ведь каждый из них пропускает через себя. Сперва пишет под диктовку, потея от непривычных терминов, потом вдумчиво читает, а затем еще и набело переписывает. Так что материал в его голову внедряется намертво. Будет из него толк.

— Ваше Императорское Величество… — голос Матюшкина внезапно утратил паркетную почтительность, став сухим и рубленым. — Не соизволите ли отдать приказ возвращаться в Изюм? Немедленно.

Я мгновенно подобрался, отбрасывая прочь все мысли об агрономии и реформах. Мои чувства молчали. Я не видел и не чуял абсолютно никакой надвигающейся угрозы на этих безмятежных, залитых солнцем просторах. Но я был не дурак, чтобы не доверять звериному чутью Матюшкина.

Этот генерал был не из тех штабных щеголей, что умеют лишь изящно расшаркиваться на паркетах петербургских дворцов — он успел вдоволь похлебать кровавой каши в настоящих войнах. Если его усы тараканьи топорщатся, значит, в воздухе запахло смертью.

И тут же, словно в подтверждение его слов, степной ветер донес тревожный, прерывистый свист.

Отряд казаков-разведчиков, который был веером рассыпан на несколько верст во все стороны специально для того, чтобы никакая шальная татарская ватага не обнаружила нас и не ударила исподтишка, подавал экстренный знак опасности. Над дальним холмом тревожно замелькала пика с красным прапорцем.

Позвоночник обдало холодком. Я сжал поводья, хотя страха по-прежнему не было — лишь ледяная, звенящая концентрация.

Я резко повернул голову и посмотрел на Корнея Чеботаря, начальника моей личной охраны. Тот, не дожидаясь приказа, уже выхватил из седельной сумки тяжелую медную зрительную трубу, приложил ее к глазу и, замерев изваянием, напряженно