Кто ты, Такидзиро Решетников? Том 12 - Семён Афанасьев

— Мы и не будем ссориться. Мне сказали, вы хотите сыграть со мной в некую игру, вопрос-ответ, это так?

— Как вариант. Если иное невозможно.

— Задавайте ваши «игровые» вопросы.

Глава 4

— Кем были люди, напавшие на меня? Их передали в полицию, правда, одного мёртвым. Я лично передал. Почему я не могу получить ответ на простой вопрос?

— Мой ответ вам не понравится. — В глазах колобка мелькнула то ли грусть, то ли досада. — Случаются ситуации, когда очевидные на первый взгляд фигуры уголовного процесса исчезают с игровой доски — их могут «вынести за скобки». Под игровой доской в данном случае понимайте открытую вам часть процессуальных действий.

— Звучит как гротеск. — Мая подумал, что лучшей тактикой будет не подбирать слов и резать в глаза то, что просится на язык.

Хуже уже точно не сделаешь, а любые шансы на дополнительную ясность, судя по физиономии через стол, нужно попытаться вырвать любой ценой.

Хотя в голове по-прежнему не укладывается.

— Вы знаете, это достаточно тривиальная ситуация. — Человек напротив расслабился, с наслаждением отхлёбывая из чашки холодный старый чай. — Такое случается периодически.

— Из прозрачного уголовного дела исчезает подозреваемый?

— Если быть профессионально точным, он исчезает ДО появления уголовного дела. Как правило. Делается такое не публично и не через красивую сцену в суде, как, бывает, вам показывают по телевизору.

— Не смотрю телевизор больше десяти лет.

— Я тоже, интересное совпадение.

— Как можно «изъять» совершившего преступление после передачи его полиции?

— Оговоримся, это всё же исключение. Не норма.

Интересно, что у него за чай, подумал якудза.

— Как это выглядит на практике: если задержанные — сотрудники чувствительного государственного органа, да при исполнении, при наличии этих двух условий НАШЕ полицейское дело не развивается в обычный уголовный процесс, — толстяк набулькал себе в чашку повторно из давно остывшего заварника. — М-м-м? — он указал на вторую.

— Спасибо, не нужно. Пожалуйста, продолжайте.

— Все материалы извлекаются из стандартного оборота, включается режим государственной тайны или служебной необходимости.

— О каких чувствительных госорганах мы говорим? Вы можете намекнуть для моего понимания?

— Запросто. Я вам никогда не назову конкретный, — имелось в виду, «то, с чем столкнулись вы», — однако общий перечень таких организаций всегда на виду. Разведка (у нас их несколько), контрразведка (две штуки), спецподразделения разные.

— Например?

— Хоть и борцы с терроризмом. Навскидку семь-восемь контор только в первом списке. До них обывателю дела нет: известна лишь штаб-квартира — здание на виду — но среднестатистический человек за всю жизнь не встречает ни одного, кто там бы работал.

Намёк достаточно прозрачный. Подавив растущее раздражение, Мая заставил себя остаться конструктивным и продублировал основной вопрос:

— Каким образом возможен вывод преступника из процессуальной орбиты?

— Оно вам точно надо? — толстяк чуть посомневался, затем вспомнил, по чьей протекции посетитель пришёл.

— Да, для общего развития. Очень уж заинтересовали прикладные вопросы нашего правосудия.

— Это делается не судьёй в зале, а через закрытые каналы и отдельные распоряжения. Даже через прокурора — уже редкость, до него обычно такой вопрос не доходит.

Оябун по собеседнику понял, что тот нарушает часть внутренних правил, рассказывая о подобном условному чужаку.

— Насколько оно законно? — Мая убрал удостоверение члена Комиссии со стола в нагрудный карман.

— Так вопрос не стоит. Система устроена таким образом, что даже вы с вашими непростыми полномочиями упираетесь в стену. Вам сообщают минимум: «подозреваемые освобождены, следствие продолжается» или «в возбуждении обвинения отказано».

— И всё?

— И всё. Тонкость в том, что вы не имеете права знать имена задержанных, их статус, не имеете права знать, кем они были на самом деле.

— В каком страшном мире мы живём, оказывается. Не думал в свои годы, что буду открывать новое в подобных областях.

— Справедливости ради: перечень организаций с такими, э-э-э, ну пусть будет возможностями, далеко не бесконечен. И служат в них далеко не миллионы.

— Впервые в жизни не знаю, что сказать. На собственном, казалось бы, профессиональном поле, — кумитё щёлкнул ногтем по удостоверению в нагрудном кармане.

— Формула будет максимально стерильной, хоть вы все двери кувалдой вынесете, фигурально: «В целях защиты служебной информации сведения не подлежат разглашению».

Оябун видел, что его не обманывают, не разыгрывают спектакль перед доверчивым обывателем. По лицу колобка человеку с опытом Мая становилось ясно: их взгляды на жизнь и профессиональный кругозор по многим пунктам совпадают, хозяин кабинета тоже думает, что говорит. И слов особо не подбирает.

Это лоция, сформулировал себе кумитё. Надо к этому относиться как к лоции, по крайней мере, сейчас и здесь. Или языком южных друзей с моря, доставивших Ченя в Японию: он сейчас объясняет мне неизвестные нюансы своей профессиональной акватории, хотя и не должен.

— Спасибо за конструктивное начало. — Якудза поблагодарил искренне. — Чтоб картина была полной, позадаю вам вопросы?

— Без проблем, я на сегодня всё сверстал и ближайшее неопределённое будущее в вашем распоряжении. Как там вы сказали, играем в игру вопрос-ответ?

* * *

— … Будет ли прямой ответ, «это были сотрудники государства»? Нет. Никогда. Наша система не признаёт такие действия вслух.

Мая молчал.

— Не будет никакого «да, это наши»; «да, был приказ, но незаконный»; никаких «извините».

— А что будет? Кто-то другой на моём месте, может, сдулся бы быстрее, но у меня ресурсы пошире, чем у обычного гражданина, — якудза всё же сказал это вслух, хотя и не очень хотел. — Я могу шатать вопрос бесконечно долго и в любом направлении, наращивая энергичность.

— Даже если вы нажмёте на все доступные вам педали, будет молчание и процессуальная тишина. Кажется, вы не понимаете принципа.

— Поэтому я тут! — Мая плюнул на всё и тоже налил себе из заварника, в котором хозяин кабинета минуту тому лишь обновил кипяток. — Да, я категорически НЕ ПОНИМАЮ!

— Если дело чувствительное, оно просто не доходит до стадии, где возможно раскрытие. — Толстяк спокойно и добросовестно раз за разом пытался донести что-то очевидное ему, но собеседнику немыслимое. — Или самый худший вариант, точнее, лучший для вас: оно достигнет какой-то осязаемой стадии в обезличенном виде, без указания личностей, без возможности потерпевшему что-либо узнать. Я бы сформулировал так: в Японии человека могут освободить так, что фактически он был подозреваемым, а формально — никогда не существовал.

— И что в таком случае скажут потерпевшему? Допустим, на моём месте сидел бы не представитель контролирующего полицию органа, а самый обычный гражданин. Без денег, без связей, простой человек с улицы. Добросовестный налогоплательщик, не ухвативший