Кавитри - Аман Дж. Беди

Кави шагнула через порог, и ее качнуло: голодная тошнота нахлынула с новой силой. Чуть постояв, чтобы отдышаться, она, прихрамывая, двинулась вперед, мимо бесконечных канав и куч гниющего мусора. И с каждым шагом отбрасывала лишние чувства, как дерево – сухие листья осенью. Проще всего было отринуть гордость – такую хрупкую, с таким трудом доставшуюся. Стыд, никчемный и бессмысленный, она отбросила у ближайшего колодца. Жалость к себе оставила возле прачечной-дхоби. По одному избавилась от всех чувств, оставив только то, что они захотят увидеть. И что ей самой понадобится для выживания. Смирение и покорность.

Но осталось кое-что еще, и это нельзя было отбросить: пламя ярости, тугим комком угнездившееся в груди. От него Кави не могла отказаться. Не могла отринуть неистовство берсерка, то самое, которое чуть не уничтожило народ тэму задолго до ее рождения. Могла только сдерживать эту ярость, прятать от посторонних глаз.

Когда она добралась до улицы, отделявшей город от трущоб, нищие уже выползли и расположились в ряд на обочине, репетируя жалостливые позы. Кто-то лежал лицом в луже. Кто-то, плача, показывал дыры в своих дхоти. Кто-то заламывал руки и, рыдая, сетовал на горькую судьбу, посланную Богами.

Кави присела на корточки возле особенно вонючего и оборванного попрошайки, приветливо кивнула, когда он ее заметил.

– Отлично выглядите, уважаемый.

Нищий усмехнулся и поковырял в носу.

По улице туда-сюда сновали паровые рикши, непрестанно сигналя. Стадо буйволов наслаждалось отдыхом, пока погонщики сидели и курили крепкие папиросы, выдыхая облачка синеватого дыма.

Кави оглядела раны, осторожно потыкала пальцем пару только что проявившихся синяков. И сидела, мечтая о тени, прохладных напитках и самосе, пока, словно соткавшись из тяжелого душного марева, не появились сахибы со своими свитами.

Одетые в форму слуги расчистили место на той стороне дороги, где сидела Кави. И теперь суетились, устанавливая шатер, дабы защитить господ от солнца. Неподалеку столпились художники, держа под мышками холсты и сложенные мольберты.

Без конца кланяясь и почесываясь, нищие расположились на пятачках погрязнее и скорчили самые жалостливые гримасы. И слуги двинулись вдоль их ряда, придирчиво оценивая и выбирая. Тех, кто им не нравился, отсылали прочь взмахом руки.

Кави встала, выпрямила спину и двинулась в начало ряда.

– А ну назад, сучка! – заорал какой-то попрошайка, хватая ее за руку и обдавая зловонным дыханием.

Кави глянула на грязные пальцы, стиснувшие запястье, потом повернула к нему голову и подняла тяжелые веки.

– Чего? Или ты блатная? А, проклятье! – охнул он, глянув ей в глаза. И тут же отпустил, зашипев, как от боли.

Не обращая внимания на злобные взгляды «завсегдатаев», Кави тихо, но уверенно шла вперед. Уж тут-то ее никто не остановит.

На Рааянском субконтиненте осталась всего горстка тэму, и Кави, к добру или к худу (чаще к худу), была одной из них. Видела, сколько дешевых подделок продается на черном рынке и знала: здесь очень большой спрос на изобразительное искусство. Особенно такое, которое запечатлевает боль, нищету и, самое главное, лица поверженных врагов. Тэму в этом смысле были на особом счету. За свою историю они пережили падение даже дважды. Первый раз – почти восемь веков назад, когда их колонизировали, согнали с насиженных мест и бросили в авангард крельского экспедиционного корпуса. А второй – когда после долгих десятилетий террора им наконец разрешили занять бесплодный клочок земли на северо-востоке Раайи. Там они вновь обрели достоинство, стали велики числом и в конце концов приняли безумное решение поддержать рааянский мятеж, который закончился осадой Этурана. Тогда почти всех тэму вырезали подчистую.

Слуге хватило одного взгляда на Кави. На ее темную кожу и жесткие черные волосы, на узкий лоб и широкий нос. И на глубоко посаженные глаза с красными радужками, которые прямо-таки кричали «я тэму!». Он разинул рот от удивления, высоко вскинул брови. И поманил ее за собой, к шатру.

Со временем Крельская Империя покинула Раайю. У имперцев не осталось выбора: раздоры внутри правящей верхушки, чрезмерная экспансия и бунты в Натрии и на Хамаканских островах сделали свое дело. Место имперской элиты заняла рааянская, был созван Совет, и возникла она – свободная и независимая Рааянская Республика.

Свободная? Кави остановилась, сплюнула. И стала ждать, когда ее заметят.

Художники уже готовились к утреннему сеансу, раздавая указания своим оборванным, взмокшим натурщикам: посмотри вон туда, ляг вот так. Сахибы в крельских рубашках и брюках, устроившись сзади, в тени, вели нескончаемые споры.

– Да вы поглядите, какой контраст! – говорил один, высокий, с пышными усами и бакенбардами.

– Эти красновато-бурые мазки грязи и пыли на лицах, как они диссонируют со светом надежды в глазах!

Другой сахиб, лысый и самый старший, нахмурился.

– Вон, – он ткнул сандаловой тростью, – та группа, где безрукий: если их запечатлеть всех вместе, может выйти шедевр, который затмит самого Дрейхаса, и…

Сахиб не договорил: он заметил Кави. Девушка стояла и смотрела на них, сунув руки в карманы.

– Эти трущобы, друзья мои, совсем особенные, – продолжал усатый. – В Азраайе такие кварталы – просто скопище ни на что не годных грязных выродков, но здесь…

– А какие позы, а? Только посмотрите! – Третий сахиб, невысокий и полный, даже снял шляпу в знак восхищения натурщиками.

Лысый указал на Кави, и все тотчас умолкли. Уставились на нее со смесью отвращения и любопытства. Словно она была россыпью прыщей, которые ужасно хотелось выдавить. Художники пустились в бурную дискуссию, которая переросла в спор, кому из них рисовать тэму. В итоге даже не один, а целых три мастера повернули к ней свои мольберты.

– Сядь, – велели ей.

Кави села. Скрестила ноги, уперла локти в колени.

– Откинь волосы с лица.

Она послушалась.

– Закатай рукава. В курте проделай дыру.

Кави помедлила. Другой одежды у нее не было.

– Давай, или мы найдем кого-нибудь другого.

Пальцы дрожали и не слушались. Пришлось рвать зубами.

– Хорошо. Еще одну.

Сморгнув, Кави разодрала курту в районе ключицы.

– Давай еще и измажься грязью, а то ты слишком чистенькая.

Добившись нужного вида, мастера стали обсуждать композицию и падение света. Слуги тем временем обносили сахибов ледяным ласси[8] в прозрачных стеклянных кубках. Кави облизнула разбитые, потрескавшиеся губы. Художники наконец договорились между собой и сели за мольберты.

Потянулись долгие, мучительные минуты. Кави заставляла себя смотреть на хаотичные движения угольных карандашей, чтобы отвлечься от голодного бурчания в животе. Но заметила, что один сахиб прямо-таки зачарованно глядит на нее. Остальные давно уже вернулись к глупой болтовне о цвете, стиле и прочей ерунде, но он к ним не присоединился. Краем глаза