Хроники Дердейна. Трилогия - Джек Холбрук Вэнс

как и вы, пользующийся самой высокой репутацией. Дайстар, позвольте представить вам Октагона Миаламбера – не музыканта, но юриста и философа, чью помощь я также нахожу незаменимой.

Миаламбер чопорно сел, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Этцвейн переводил взгляд с одного на другого: Дайстар – отстраненный, страстно-сдержанный, склонный больше к наблюдению, чем к участию, Миаламбер – проницательный, педантично требовательный, нанизывающий факты логическими цепочками согласно традиционным этическим представлениям Уэйля. Кроме неподкупности и уважения к себе, у них не было ничего общего – трудно было вообразить более несовместимые умы! Тем не менее, если один из них станет правителем Шанта, другому придется подчиняться. Кому передать власть? Кому отказать?

Обернувшись, Этцвейн позвал Финнерака – тот стоял поблизости, безучастно прислонившись к стене. Финнерак успел переодеться в траурный костюм из черной саржи с тугими манжетами на кистях и подвязками на лодыжках. Он молча приблизился к столу – без улыбки, даже без кивка.

– Перед вами человек безукоризненной честности и весьма компетентный, несмотря на зловещую внешность, – представил помощника Этцвейн. – Его зовут Джерд Финнерак. Он предпочитает энергичные методы руководства. Мы очень разные люди. Нам предстоит, однако, решать всевозможные задачи – разнообразие способностей и характеров не помешает.

– Все это превосходно и замечательно – допустим, – сказал Миаламбер. – На мой взгляд, однако, обстановка не соответствует важности вопросов, нуждающихся в обсуждении. Мы несем ответственность за судьбу Шанта! Даже деревенские старейшины решают, где вырыть новый колодец, совещаясь в более официальной обстановке, с занесением в протокол возражений и резолюций.

– К чему условности? – спросил Этцвейн. – Шантом правил и правит один человек – Аноме. Что может быть неформальнее единоличной абсолютной власти? Правительство там, где находится Аноме. Если Аноме проводит время в пивной, пивная становится местопребыванием правительства.

– Произвольно изменяемой системе свойственна высокая приспособляемость, – согласился Миаламбер. – Как такая система будет функционировать в сложной и опасной ситуации, требующей всестороннего анализа, – другой вопрос.

– Эффективность управления зависит от людей, составляющих правительство, – не уступал Этцвейн. – В данном случае правительство – это мы. Перед нами непочатый край работы. Что уже сделано? В шестидесяти двух кантонах мобилизовано ополчение.

– Только в кантонах, не захваченных рогушкоями, – нарушил молчание Финнерак.

– Гарвийские технисты изобретают оружие. Народы Шанта осознали наконец, что война неизбежна, что континент будут населять либо рогушкои, либо люди – третьего не дано. С другой стороны, организации, способной координировать и поддерживать сопротивление в масштабах всей страны, просто не существует. Шант беспомощно отступает во всех направлениях, вслепую отмахиваясь от вездесущего врага, бьется в конвульсиях, как зверь с шестьюдесятью двумя лапами, но без головы – в то время как рычащие ахульфы уже вгрызаются ему в кишки.

На сцене труппа Фролитца исполняла приглушенный ноктюрн – маэстро выбирал эту пьесу только в минуты тоскливой безнадежности.

Миаламбер сказал:

– Мы в незавидном положении. За две тысячи лет многое изменилось. Когда Вайано Паицифьюме сражался с паласедрийцами, с ним была армия бесстрашных, можно сказать – неистовых бойцов. Они не носили ошейников; надо думать, поддержание дисциплины обходилось недешево. Тем не менее паласедрийцы понесли ужасные потери.

– То были богатыри, не мы! – заявил Финнерак. – Жили, как мужчины, дрались, как мужчины, – если нужно было, умирали, как мужчины. Им в голову не пришло бы отступать, ожидая помощи от правительства.

Миаламбер угрюмо кивнул:

– Таких в Шанте больше не найти.

– Все же, – размышлял вслух Этцвейн, – они были людьми, не больше и не меньше. Мы такие же люди.

– Вы ошибаетесь! – упорствовал Миаламбер. – Древние были суровы и своенравны, отчитывались только перед собой. Соответственно, им приходилось полагаться только на себя – в этом они были больше людьми, чем мы с вами. Теперь произвол – а следовательно, и самостоятельность – непозволительны, граждане доверяют мудрости и справедливости Аноме больше, чем целесообразности собственных решений. Они покорны и законопослушны – в этом отношении древние были «меньше» людьми. Таким образом, мы многое потеряли и многое приобрели.

– Приобретения бессмысленны, – заметил Финнерак, – если благодаря им рогушкои уничтожат Шант.

– Этому не бывать! – заявил Этцвейн. – Ополчение обязано драться и будет драться!

Финнерак язвительно рассмеялся:

– Кто будет драться, с кем? Дети – с людоедами? Во всем Шанте один настоящий мужчина – Аноме. Аноме не может воевать, он может только приказывать детям. Дети боятся воевать – они привыкли надеяться на отца-Аноме. Результат войны предрешен: поражение, катастрофа, смерть!

Наступило молчание на фоне медленного скорбного ноктюрна.

Наконец Миаламбер осторожно произнес:

– Подозреваю, что вы несколько сгущаете краски. Шант велик. Где-то еще остались храбрецы, способные встать на защиту женщин и детей, напасть на врага, отвоевать захваченную землю.

– Изредка попадаются сорвиголовы, – признал Финнерак. – В лагере № 3 была дюжина. Не боялись ни боли, ни смерти, ни Человека Без Лица – что страшнее ежедневного ужаса лагерной жизни? О, из этих получились бы лихие бойцы! Отчаяние раскрепощает человека – что ему кандалы, что ему ошейник? Он свободен! Дайте мне ополчение сорвиголов, бравую вольницу – рогушкоев след простынет!

– К сожалению, – сказал Этцвейн, – лагерь № 3 больше не существует. Что вы предлагаете? Подвергать тысячи рекрутов унижениям и мукам до тех пор, пока им жизнь не станет страшнее смерти?

– Разве нет другого способа освободить людей? – Финнерак почти кричал. – Я знаю такой способ – никто не смеет о нем заикнуться!

Миаламбер не понимал, Дайстар догадывался. Только Этцвейн хорошо знал, о чем говорит Финнерак. Как всякий каторжник, он ненавидел ошейник, с его точки зрения – главное средство порабощения и пытки.

Четверо сидели молча, задумавшись над страстным призывом Финнерака. Прошла пара минут. Этцвейн произнес – тоном теоретика, высказывающего труднодоказуемую гипотезу:

– Предположим, ошейники можно было бы снять – что тогда?

Финнерак сидел с каменным лицом, не снисходя до ответа.

Дайстар ударил кулаком по столу и таким образом впервые принял участие в разговоре:

– Пусть только свалится с шеи это скотское ярмо – я с ума сойду от радости!

Миаламбер казался ошеломленным – и допущением Этцвейна, и реакцией Дайстара:

– Как это возможно? Ошейник определяет цивилизованного человека, символизирует ответственность перед обществом!

– Нет никакой ответственности перед обществом! – твердо сказал Дайстар. – Ответственность – добровольный долг. У меня нет долгов, я даю не меньше, чем беру. Следовательно, никто не вправе ничего от меня требовать.

– Неправда! – воскликнул Миаламбер. – Эгоистическое заблуждение! Каждый человек в неоплатном долгу перед миллионами других: перед всеми, кто делает его жизнь приятной и безопасной, перед погибшими героями, изобретателями и мудрецами, подарившими миру плоды своего ума, язык, традиции и музыку, перед технистами, построившими звездолеты и тем самым позволившими предкам найти убежище на Дердейне. Прошлое – волшебный ковер из мириад переплетенных нитей. Каждый человек – еще одна нить бесконечной пряжи, бесценная в сочетании с другими, бессмысленная по отдельности.

Дайстар великодушно уступил:

– Я ошибся – вы совершенно правы. Однако ошейник отвратителен, как всякое насилие. Зачем принуждать порядочного человека к