Сталинград - Константин Градов

не от веса — веса в них как раз не было, перегон шёл налегке, — а от выбитого за зиму ресурса: моторы устали так же, как устали люди, и тянули из последнего. Семь машин, всё, что было на ходу из того, что начинало в августе восьмёркой и сменилось почти целиком. Я собрал их над полем в маршрутный порядок и лёг на запад, по дороге и железке, что вели за ушедшим фронтом, держа эшелон не боевой — повыше, метров на восемьсот, чтобы идти по ориентирам, а не утюжить снег на бреющем, как ходили мы к целям всю кампанию.

Под крылом проплывал назад тот аэродром, на котором мы ловили транспортники, и засыпанные снегом остовы их в чужих капонирах, и мёртвый разъезженный котёл, и тот западный край поля, где полгода стояла стена и где теперь не было ни дыма, ни огня. Я вёл семь машин на запад и впервые за всё это время вёл их не на цель.

* * *

Дороги внизу были не пусты.

По грейдеру, что тянулся параллельно нашему курсу, шла колонна. Серая, длинная, она ползла на восток — навстречу нам, идущим на запад, — и я понял, что это, ещё не разглядев: пленные. Шестая армия, та, что пришла сюда с запада жечь и не пустить нас за Волгу, теперь брела по этой дороге обратно — туда, откуда её гнали, в глубь нашей земли, — пешими колоннами, под редким конвоем, который к февралю наконец подоспел. Серые, сгорбленные, обмотанные тряпьём поверх шинелей, они растянулись по грейдеру на версты, и шли медленно, той медленностью, какой идут отмороженные и опорожнённые люди, и не задирали голов на гул моторов, как задирали всю зиму, потому что бояться им было уже нечего, а сил поднять голову не осталось.

— Командир, видишь? — Воробьёв, в эфире, негромко.

— Вижу.

— Конца не видать колонне.

— Держи строй, не глазей.

Конвой шёл по краям колонны редкой цепочкой — наших было немного на эту прорву, и они не торопили, да и торопить было нельзя: упавшего тут уже не поднять. Кое-где у обочины темнели бугорки, которые я знал что такое, не разглядывая, — те, кто этой дороги не дошёл и кого колонна обтекала, не останавливаясь.

Рука у меня сама пошла довернуть на колонну — два года эта рука доворачивала на серое внизу, не спрашивая головы, и пальцы уже легли, как ложатся перед заходом. Я снял их с гашетки. Воевать тут было не с кем и нечем, и доворачивать было незачем, но рука знала своё прежде меня, и я держал её силой, ровно на курсе, пока она не отпустила сама. Дыхание под маской сбилось на полтакта и встало обратно. В эфире над колонной никто не говорил — ни я, ни ведомые; семь машин шли молча, и молчание это было не дорожное, а другое, и каждый в нём был сам с собой.

Я провёл семёрку над ними не сворачивая, не снижаясь. Снег внизу под колонной казался грязнее, чем за нею, — притоптанный, рябой, в тёмных пятнах, которых я не разглядывал. Гладков что-то сказал в эфир — коротко, не разобрать, — и Бабенко отозвался ему так же коротко, и я не стал слушать; пара шла грамотно, борт в борт, и того было довольно. Я держал курс по железке. Колонна сошла под хвост и осталась позади, и грейдер опустел, и снова потянулась под крылом ровная белая степь, по которой нас столько раз гнали на восток и по которой мы теперь шли на запад сами. Две нитки на одной дороге, разойдясь бортами, и каждая шла туда, куда заработала.

* * *

— Михаил, как сзади? — спросил я по переговорному, не потому что был там немец, а потому что в перегоне молчание давит так же, как давило оно над пустым котлом.

— Чисто, командир, — отозвался Ковальчук. И, помолчав, добавил, не по уставу: — Так ведь и нет никого, чтоб нечисто.

— Нет, — сказал я. — Первый раз везу тебя не на цель.

Он не ответил сразу. Я знал его задним числом два года — молитвенник в нагрудном, Лохвицкий район под оккупацией, семья, про которую он не говорил, потому что говорить было нечего и неоткуда. Он пришёл ко мне в задний фонарь с Барвенково сопляком, и я провёл его через Изюм, через Купянск, через Калач, через весь этот котёл, через каждый заход под метлу и куст, через ту ночь, когда у моей машины не стало старшины, — провёл, ни разу не сдав, потому что вывести его было то немногое, что я мог обещать себе сам, без всякого знания наперёд.

— Командир, — выговорил он наконец. — А там, на той стороне, тоже воевать?

— Тоже.

— Долго?

Я знал, сколько. Знал день, и год, и город, в котором это кончится по-настоящему, далеко отсюда, ещё через две таких зимы и хуже. Тот, прежний камень — про эту зиму и про этот город — отлежал во мне два года, сбылся у меня под крылом и снялся; а этот, новый, про дорогу вперёд, лёг уже по моей воле, и тяжесть его была другая — не из будущего, а из работы, и от того терпимее.

— Долго, Михаил, — сказал я. — Но домой пойдём этой же дорогой. Ты держись за фонарь и дойди со мной до конца, как до сих пор доходил.

— Дойду, — сказал он. Просто, как говорят то, в чём не сомневаются. — С вами дойду, командир.

И я вёл семёрку дальше на запад, и впереди была вся та длинная дорога, которую я знал, и на ней лежало ещё много такого, чего никому из нас не миновать; но сзади, в задней кабине, под зачехлённой турелью, сидел живой, и я вёз его не на цель, а в дорогу, и это был тот вывод, который я для себя поставил давно и теперь начинал выплачивать — не словом, а полётом.

* * *

Площадку на той стороне передовая команда обвеховала, как обещал Лисицын, и его Яки уже стояли в дальнем краю поля, зачехлённые, остывшие.

Балка с запада была там, где он и сказал. Я завёл семь машин по одной, против низкого солнца, обходя балку, как он велел, не цепляя её на выпущенном шасси; полоса была короткая, мёрзлая,