Луч из тьмы - Александр Владимирович Тюрин

От того, что она сейчас сказала, небо не упало. Он даже почувствовал благодарность к машинной «Вере» за то, что избавила его от горечи – предательства не было, хотя любовь была. Как выяснилось, к образу.

– Это похоже на признание в неестественном происхождении. Э, дамочка из железа и пластика, если все же чуть погодя, то сейчас немного ослабь напор… Так это ты Загряжского убила?

– Обижаешь. Родного мужа? Загряжского убил Берковски, когда тот добыл «смерть-лампу», чтобы Сергей не оставил при себе и не передал ее русской разведке вместе со сведениями о новом таинственном явлении, которое тогда еще не называли нитеплазмой.

Обычно когда лежат в придавленном состоянии на полу, не испытывают сантиментов, но Лауниц вдруг ощутил тоску, словно с Загряжским его связывала какая-то старинная дружба.

– Еще за порядочность и благородство убил, чтобы не мешал корпорации опускать сталкеров. Ты знаешь, Лже-Вера, после того, как ты поднимешь ножку, я все же доберусь до этого гада Зигмунта и грохну его.

– Если перед тем я не сломаю тебе шею. Я ведь думаю, что и тебя прислали наши «партнеры» из внешней разведки России. Психоподготовка на роль простака Лауница была основательной, но где тонко, там и рвется. Ты не похож на истерика-режиссера с дряблым животиком и сопливыми нервами.

– И все же чуть приподними ножку, стальная красавица, а то душно… Значит, «Монлабс» послала скотину Берковски, чтобы разобраться с Загряжским, и тебя, терминатор в юбке, чтобы разобраться со мной? Русские останутся с носом, а сокровища всего космоса достанутся сэру Роджеру Дюмону? Что же ты еще от меня хочешь, куколка Долли с крепкими ручками? И сколько ты мне еще отвела, на который час поставлен будильник, вернее убильник?

Вместо ответа она наклонилась и всадила ему в шею инъекцию из шприц-пистолета.

Уже через несколько секунд Лауниц смог почувствовать, что фактически лишился своего тела.

– А если я описаюсь, злючка?

– На здоровье. Потерплю. Я действительно иногда злюсь, но недолго. Есть механизмы контроля. И я, кстати, не шлюха. По крайней мере, в привычном понимании этого слова. В каком-то смысле я даже люблю тебя.

– Тронут, только напоминаю, что из любимых котлеты не делают.

«Вера» уселась в кресло и положила руки на троды, управляющие «армадилльо».

Голова обездвиженного Лауница лежала так, что он видел экран переднего обзора. Случайно, а может она того и хотела.

Через двадцать минут он спросил:

– Вектор скорости отрицательный? Только правду говори.

– Отвяжись.

– Тебе не кажется, золотце, что почва под колесами «армадилльо» движется в обратную сторону?

«Вера» промолчала, но он знал, что сейчас в ее процессоре работают на полную катушку все регистры.

Еще через десять минут Лауниц сказал:

– Горлышко закрывается. Из этой ловушки невозможно вырваться. Время изменяет геометрию пространства; враг умен, но перебрал хрональной энергии. Зря ты со мной спорила столь недипломатичным образом.

Она откликнулась непривычно хриплым голосом:

– Куда нас забросит?

– А что у тебя там запершило, смазка кончилась? Думаю, что мы попадем, так сказать, в центр всех грибниц, где они сплетаются своим мицелием и происходит анастомоз, вот вспомнилось словцо. Ты, кстати, не думаешь, что Дюмон-гегемон знал все заранее, в том числе и в отношении тебя?

– Что все?

– Любая грибница не только активно воздействует на субстрат, пищеварение-то внешнее, но и выбирает именно тот, который ей нужен. Подберезовики ведь никогда не будут расти под осинами. Лет двадцать назад этот грибочек-мутант пустил гифы в Зоне. Теперь начинает размножаться за пределами Зоны. Значит, субстрат подготовлен. И мне кажется, что для этого твой босс изрядно потрудился, вместе с «Монлабс» и другими компаниями «большой девятки». Он создал тебя такой, чтобы ты была неуязвима для нитеплазмы, чтобы с твоей помощью отдать ей весь мир.

– И думаешь, что твое появление сбило его карты? Не надейся. Через пять минут от тебя останется одна лужица. Вот и вся мораль; вас, людей, сделали кое-как. Так что не жалко.

– Скоро, стальная принцесса, и ты станешь ему не нужна. Может быть, уже стала. Потому он и оставил тебя в Зоне. Не знаю почему, но я верю, что у тебя есть душа. Не служи ему больше, переходи на мою сторону.

– Нет у тебя стороны, Лауниц, нет почвы, мы падаем. Но за сентиментальный подход – спасибо.

Голос ее был спокоен и ровен, ей больше не надо было имитировать человеческие эмоции.

– Убери колеса, Лже-Вера, или сломаешь подвеску «армадилльо». Перейди на режим глидера. Еще через несколько минут мы потеряем контакт с опорой. И тебе спасибо – за сентиментальный подход.

На дне

Он лежал на дне глубокой обширной воронки, которую можно было назвать и бутылкой. Небо отсутствовало. Горлышко бутылки закрылось. Наверное, псевдоученые назвали бы это хрональной сингулярностью. Над Лауницем тускло светилась гуща, напоминающая «зеленку». Казалось, она имела волокнистую нитевую структуру, но в то же время эти волокна и нити легко меняли направления и кривизну, как струйки жидкости. Гуща напоминала то колоссальное строение в готическом стиле, то внутренности какого-то огромного животного, левиафана.

От «армадилльо» не осталось ничего, даже обломков. От «Веры» – остатки каркаса, точнее, кусочки аллотропного углерода и несколько крупиц легированного металла. Действительно, не шлюха она в привычном понимании этого слова. Техманн, считавший себя женщиной за счет психопрограммы. И в этой имитации было что-то светлое. Наверное, под конец она что-то поняла, а может и пораньше, однако соскочить с поезда уже не могла – программные заглушки не позволяли. Но Бог знает, какие процессы психической самоорганизации могут произойти в сложном техническом устройстве. Где есть сложность, там появляется интеллект, а где есть он, там, наверное, зарождается дух.

Среди кусочков углерода лежал цилиндр из светлого металла – последний подарок «Веры».

Он догадался, что это декоррелятор по технологии Заварзина.

Потом Лауниц стал ощущать тепло своего тела. В отличие от техманна, он уцелел, наверное, потому, что потоки агрессивной нитеплазмы так и не смогли проникнуть в него.

Лауниц дополз до цилиндра, подхватил, встал – и в этот момент сила тяжести поменяла свое направление. Его понесло вверх, сквозь гущу, которая размыкалась перед ним и снова смыкалась за ним, как за чужеродным телом. Спустя непонятный промежуток времени перед ним открылся космос, который весь был заполнен этой субстанцией. Может быть, более разреженной, чем на дне воронки, – благодаря этой разреженности было видно, что нет ему ни конца ни края. Это был живой космос, созданный нитеплазмой в