Белый ксеноархеолог - Юрий Валерьевич Максимов

В этот раз никого из них с нами не было. Сережа и Герби остались сторожить «Отчаянный», а мы с ней отправились на охоту за информацией. Без оружия мы не ходили – у каждой на левом бедре висел скипетр, а на правом – «гантель». Замораживатель и переместитель. Я знала, как пользоваться обоими. Левый – для близи, правый – для дали. Как всегда, я сразу отыскала место для сброса – пустырь на окраине поселения. Всмотрелась, запомнила – именно сюда буду отправлять тех, кто станет представлять угрозу, если придется задействовать переместитель. В карманах у меня и тети Нади лежал антикинетический щит, который укроет нас от пуль или даже стрел, как однажды было.

Папа описывал восторг первооткрывателей, тот трепет, с которым они ступали в новые миры и открывали инопланетные расы. Я раньше никогда не чувствовала ничего подобного, поскольку для меня с детства это была обыденность. Рутина. Но вся рутина испарилась, едва я ступила на землю Ксилонии. Я впервые в мире людей! Сердце забилось в груди, ладони стали влажными, а дыхание спуталось, будто я вдохнула не воздух, а чистый, концентрированный адреналин.

Я впервые видела столько людей. И впервые столько людей видели меня! Раньше мне было совершенно наплевать на то, как я выгляжу перед очередным ксеноморфным существом, которого вижу первый и последний раз в жизни. А теперь жгучий стыд ударил мне в лицо. Мой потертый комбинезон – лишенная всякого намека на женственность одежда, – спутанные за день волосы, лицо без косметики… Под сотней людских глаз все это вдруг обрело чудовищную значимость. Я почувствовала себя гадким утенком. И с каждой секундой становилось хуже.

Мы шли по улице, застроенной аккуратными кирпичными домами – красными, с белыми рамами, будто сошедшими со старинной картины. Люди – мужчины и женщины разного возраста, – завидя нашу двоицу, замолкали и смотрели на нас.

Нет, не на нас.

На меня.

Мне оказалось сложно распознать эмоцию, сквозившую в их взглядах, но это точно была не радость.

– Почему ты не предупредила, что здесь будут люди? – тихо спросила я, чувствуя, как горит лицо. – Я бы хоть причесалась.

– Здесь не для кого прихорашиваться, – громко ответила тетя Надя. – Они не важны.

Замершие люди провожали нас тяжелыми взглядами. В проулке стоял маленький мальчик, лет пяти, в одних коротких штанишках. Он уставился на меня с широко раскрытым ртом. Я робко улыбнулась ему и помахала рукой. Малыш тут же развернулся и с плачем бросился прочь.

Как будто я чудовище!

Все-таки надо было причесаться.

В конце улицы высился белый дом, похожий на длинный зуб. Тетя Надя вошла первой, я – следом, как ее тень. Внутри нас ждал тощий мужчина с кислым лицом. Он молча указал на стулья, и после того как мы уселись, тетя Надя начала говорить с ним на неизвестном мне языке. Она была невероятно талантлива к изучению языков и освоила с помощью таэдов три наиболее распространенных лингва франка на территории бывшей империи Хозяев. То были целые миры, упакованные в звуки, и одного из них оказывалось достаточно, чтобы зажечь огонь понимания в глазах обитателей почти всех планет, что мы посещали.

Я сидела тихо, впитывая детали комнаты: грубую фактуру стола, пылинки, танцующие в луче света, тяжелый запах чужого быта. Потом тетя Надя и мужчина вдруг синхронно поднялись. Я рванулась за ней, но она коротко бросила:

– Жди здесь. Скоро вернусь.

Ну ладно, сижу одна, жду. Не впервой. Дело привычное. Наскоро причесалась растопыренной пятерней. Уж как получилось. И вдруг дверь скрипнула, и в комнату вошел он. Молодой парень! И улыбается мне! Я на всякий случай ухватилась за «гантель», но с пояса пока не сорвала.

– Хай! – сказал он.

Парень был симпатичный, хоть и не красавец, вроде тех, что я видела в старых фильмах. В нем было что-то живое. Незнакомое. Что за «хай»? Может, это его имя?

– Драгана, – представилась я в ответ, чувствуя неловкость.

Он сделал удивленное лицо, подошел и уселся напротив.

– Из ит ё нэйм? – спросил он, и его голос прозвучал как странная музыка.

– Извините, я не знаю вашего языка, – прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

А он снова улыбается, еще шире, и продолжает лопотать что-то по-своему. И при этом так смотрит на меня, что мне не по себе. Как будто я пирог, про который он решает, съесть или не съесть. И решает прямо сейчас. Ни дядя Крикс, ни дядя Никифор никогда так на меня не смотрели. И вообще никто.

Этот взгляд и возмущал, и унижал, и пугал до дрожи в коленях. Но вместе со страхом во мне проснулось странное, доселе незнакомое волнение, сладкое и томное. Я крепче сжала переместитель, осознавая, что могу в любой момент перебросить этого парня на тот пустырь, и одновременно понимая, что не сделаю этого. Я словно оказалась парализована его взглядом, улыбкой, голосом, самим его присутствием.

И тут вернулась тетя Надя.

– Пойдем! – скомандовала она, и чары его взгляда рассеялись.

А может, и не во взгляде дело, и не в голосе, и не в улыбке, а в самом парне, в его уверенности, в том, что это все так внезапно свалилось на меня…

Я шла обратно к кораблю, уже не замечая пялящихся людей. Тетя Надя с жаром рассказывала, что получила отличную наводку на какого-то коллекционера, а я лишь кивала, потому что внутри бушевал настоящий ураган чувств…

С тех пор прошло уже немало времени, а я все еще думаю об этом Хае. Он является мне во сне, навязчивый и неотвязный. По ночам, заперев дверь каюты, я достаю свою коробку с камнями и нахожу тот, что с Ксилонии. Провожу пальцами по шершавой поверхности, закрываю глаза и снова вижу того парня, его бесстыдный, сальный взгляд, проникающий под кожу. Я думаю, что он, наверное, плохой. Знаю, что все могло обернуться гадко, как в тех фильмах про обманутых девушек, что я смотрела. Но не могу остановиться. Не могу выбросить его из головы…

А затем, отбросив камень, я падаю на койку и плачу, укрывшись одеялом с головой, чтобы даже стены меня не слышали. Насколько же убога моя жизнь, если я лелею в памяти взгляд какого-то случайного стремного парня лишь потому, что он был первым, кто посмотрел на меня не как на дочь Светловых, а просто как на девушку! И вынуждена с болезненным трепетом вспоминать этого, возможно, подонка просто потому, что