Не мирный атом - Роман Смирнов

то трескалась не вовремя. Сталь — это танки. Танки — это армия, которая сейчас стояла далеко на западе, на Буге, зарывшись в землю на зиму, и весной должна была снова идти вперёд, на умного немца, который не лез в котлы и уходил прежде, чем сомкнётся кольцо. Чтобы весной наконец додавить такого, превратить вечное вытеснение в разгром, армии понадобятся не просто танки, а танки с бронёй, которая держит. А это — марганец. А марганец — вот он, под чёрной водой, которую немец, уходя, спустил в стволы грамотно, со знанием дела, как спускает тот, кто сам горный инженер.

Вся линия сошлась у Волкова в голове, пока он смотрел в ствол, — от этой стоячей воды до весенней атаки, которой ещё нет, до брони, которой ещё нет. И злее всего было то, что в этой цепи он, помнивший будущее, почти ничего не мог из этой памяти достать. Память не торговала насосами и не тянула проводов. Тут не было развилки, которую пройдёшь умнее прежнего, — была голая нехватка, мало насосов и мало тока, и лечилась она не прозрением, а тем же, чем он лечил нехватку моторов у Незваля: властью, вложенной в одну точку.

И всё же одно память подсказала, не бог весть что, но и не пустяк. Он знал, оттуда, из непрожитого ещё времени, что затопленные рудники этого края поднимут, и поднимут не одними насосами, которых всегда будет мало. Что воду из глубоких стволов, куда не дотянуться помпой, гнали сжатым воздухом: загоняли трубу, давали в неё воздух, и столб воды шёл вверх сам, вытолкнутый снизу. Способ был старый, приисковый, полузабытый, и здесь, на марганце, о нём сейчас не думали — думали о насосах, которых нет. А воздух был. Компрессор найти легче, чем полтораста погружных помп, и питать его можно от чего угодно, хоть от паровика, не дожидаясь, пока протянут высокую линию. Это не отменяло ни насосов, ни тока, ни месяцев в ледяной воде. Но это был обход — способ тронуть воду раньше, чем придёт большая сила, а в деле, где счёт шёл на месяцы, обход в несколько недель стоил многого.

Он не стал говорить этого вслух Костромину — не так, не сразу, чтобы не выглядеть барином, учащим мастера ремеслу. Он сделает иначе: пришлёт человека. Был на Урале горный инженер, из эвакуированных, до войны как раз и водивший эти южные рудники, — и Волков, порывшись в памяти, вытащил его не по фамилии даже, а по делу: тот в двадцатых поднимал затопленные шахты воздухом, писал об этом, и его подняли на смех, а зря. Вернуть его сюда, к его же рудникам, свести с Костроминым — и способ придёт сам, не приказом сверху, а от инженера к инженеру, как и должно приходить верное. Это Волков умел лучше всего: не изобрести за мастера, а поставить верного человека в верную точку и уйти.

— Что вам нужно, — сказал он, не отрывая глаз от воды, — чтобы эта вода тронулась вниз? Не вообще. По счёту. Сколько насосов и какой силы, и сколько тока.

Костромин ответил сразу — видно, считал это уже сто раз, ночами, при коптилке.

— Насосов — с запасом вдесятеро против того, что кажется, товарищ Сталин. Тут приток большой, Днепр близко, паводковый край. Мало перекрыть воду — надо перекрыть и ещё сверху взять, на убыль. Насосы такие на всём юге по пальцам: свои утопили в сорок первом, немец добил в сорок третьем. И ток. Станцию сожгли, подстанцию сожгли. Ближняя живая линия — вёрст за сорок. Тянуть её сюда — работа не меньше самой откачки. — Он помолчал и добавил то, что говорит всякий, кто уперся в физическую стену: — Воду без силы не возьмёшь ничем — ни рвением, ни числом, ни приказом. Дайте силу — назову сроки вдвое короче. Не дадите — хоть расстреляйте, вода будет стоять.

Волков едва не усмехнулся — узнал породу. Так говорил Незваль про моторы. Так говорит каждый, кто уперся не в свою нерадивость, а в физическую стену: не проси у меня старания там, где нужна мощность; рвением воду из ствола не поднять. И это было честно, и это можно было решить, потому что решать нехватку железа и киловаттов — это и было то, ради чего он стоял тут в мороз, а не грел руки в Москве.

Он наконец отвернулся от ствола и посмотрел на Костромина прямо.

— Будет вам сила. Насосы свезут — с других строек, с других шахт, отовсюду, где они есть; кого-то этим обидят, чья-то работа встанет, но свезут, это я беру на себя. Ток — протянут линию, мощность снимут с второстепенного, кто-то посидит без света ради вашей воды. И человека вам пришлю — горного, с Урала, из здешних, довоенных. Приглядитесь к тому, что он предложит, даже если покажется стариной. Считайте, что всё оно уже едет. Ваше дело — чтобы, когда придёт, было готово принять: люди, монтаж, копёр расчищен. Не ждите бумаги — бумага догонит. Начинайте так, будто насосы уже на подходе. Они на подходе.

Костромин посмотрел на него — не с благодарностью ещё, а с той настороженной проверкой, с какой мастер встречает лёгкое начальственное обещание, зная им цену. И, видно, что-то в лице Волкова его убедило, потому что он не стал ни кланяться, ни рассыпаться, а только кивнул, коротко, по-рабочему, и сказал:

— Тогда подниму. Дайте силу — подниму. Не к сроку, что в бумаге, а насколько раньше выйдет — настолько раньше и подниму.

— Раньше и надо, — сказал Волков.

Он ещё постоял у ствола, глядя, как узкая чёрная щель между обломками копра дышит холодом и затхлой водой, и думал о том, что из всех его дел это, пожалуй, самое неблагодарное. Тут не будет ни взятого города, о котором доложат стоя, ни вспышки ярче солнца, о которой узнают двое. Будет только вода, уходящая по сантиметрам в сутки, месяцами, и первая тонна руды, поднятая наверх где-то к весне, — тонна, которой не заметит никто, кроме него, да этого костистого инженера, да того металлурга где-то на Урале, к кому она приедет и ляжет в плавку, чтобы стать бронёй.

Он не любил это дело меньше двух других своих войн — той, что наверху, с фронтами и сальдо, и той, что под Уралом, о которой знали двое. Он просто видел, что оно — фундамент, а фундамента не видать, когда стоит дом. И взялся за него