Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Пётр Тарасович, сидевший по другую сторону, тоже держал отцовскую руку — правую, неживую, ту, что отнялась ещё от первого удара. И мы держали Гордеева с двух сторон — сын за мёртвую уже руку, враг за ещё живую, — будто общими руками удерживали уходящего ещё на минуту, на две, на этом берегу, хоть и знали оба, что не удержат, что оторвётся, что так положено.

* * *

Серафим пришёл под утро — Пётр Тарасович послал и за ним.

Он встал у изголовья, раскрыл требник, начал читать отходную — те древние, ровные, тысячу лет читаемые над уходящими слова, в которых нет ни страха, ни надрыва, а есть величавое, привычное церкви сопровождение души за порог. Я не молился вместе с ним — не умел по-здешнему, да и вера моя была не такая. Но я сидел, держал руку Гордеева и слушал ровный серафимовский голос, читавший отходную, и в этом голосе, в этих словах, в двух свечах, в ладане, в редеющем дыхании старика было то величавое и простое, перед чем смолкает всякое неверие: тайна перехода, обставленная тысячелетним обрядом, который не объясняет тайны, но даёт человеку не остаться перед ней в одиночестве и в дикости.

Гордеев отходил под чтение. Дыхание его делалось всё реже, провалы — всё длиннее. Серафим читал. Пётр Тарасович беззвучно плакал у изголовья. Я держал холодеющую руку. За прикрытыми ставнями светало — медленно, по-зимнему, сквозь падающий снег.

Я никогда прежде — ни в той жизни, ни в этой — не сидел вот так у самого порога чужой смерти, час за часом, держа руку уходящего. В прежней жизни смерть проходила мимо меня стороной, в больницах, за закрытыми дверями; человек уезжал и либо возвращался, либо нет, а самого перехода никто не видел — его прятали, выносили за скобки. А здесь смерть была частью жизни: умирали дома, при родных, под чтение. И, сидя так, я не чувствовал того ужаса, какого ждал бы от себя прежнего. Было тихо. Было торжественно. Серафим читал ровно, в сотый, в тысячный раз, и в этой ровности было спокойствие человека, давно знающего то, к чему я только прикасался.

И в какой-то миг — я не сразу разобрал, в какой именно, так это было тихо, — дыхание не вернулось из очередного провала.

Серафим, не прерывая чтения, чуть изменил голос — я по этой перемене и догадался, что свершилось. Он дочитал, перекрестил отошедшего, закрыл требник. Стало очень тихо. Пётр Тарасович, поняв, опустился на колени у кровати и припал лбом к отцовской руке — той, что я не держал. А я ещё держал свою, чувствуя, как она окончательно, бесповоротно стынет под моей, как уходит из неё последнее тепло, — и не сразу отпустил, потому что отпустить руку умершего — это последнее, что для него делаешь, и не хочется торопиться с последним.

Гордеев умер на рассвете, в первый снег, восемнадцать лет провоевав с Морозкиными и полтора года со мной, — умер не побеждённым и не победителем, а просто умершим, как умирают все, и грозные, и кроткие, и правые, и виноватые. Часы на стене показывали начало восьмого. За ставнями вставало бледное зимнее утро. Свечи у изголовья дрожали, оплывая, и Серафим, дочитав, тихо задул одну из них, а другую оставил гореть — у изголовья усопшего, по обычаю, свеча у изголовья горит, пока покойника не вынесут из дома.

* * *

Я отпустил наконец его руку, сложил её, как положено, поднялся.

Постоял над ним. Странно было смотреть на мёртвого Гордеева. При жизни — последние полтора года — он был для меня силой, угрозой, противником, тем, с кем считаешься. Месяц назад, у одра, он стал умирающим человеком, которого я пришёл проводить. А теперь он был просто мёртвым телом, оставленным отлетевшей жизнью, — и ни силы, ни угрозы, ни вражды в нём больше не было, было одно то величавое спокойствие, какое смерть кладёт на всякое лицо, разглаживая прижизненные страсти. Лицо его, обвисшее и перекошенное болезнью, в смерти разгладилось, успокоилось, и в этом успокоившемся лице я разглядел вдруг то, чего не видел в живом: что он был, в сущности, несчастен. Всю жизнь несчастен — той глухой, не сознающей себя несчастностью человека, который собирал и держал, не зная, зачем, и умер, не успев понять, что прожил мимо главного.

— Был он плохой человек, Пётр Тарасович, — сказал я тихо, не для того, чтоб уязвить сына, а потому, что у гроба не лгут. — Не стану врать у его тела, что хороший, — вы и сами знаете, какой был. Много дурного сделал — и городу, и людям, и вам, может быть. Но был сильный. Из тех, на ком, при всём их зле, держится иное. Город его не скоро забудет — а кого скоро забывают, тот, значит, и не жил толком. Вашего отца запомнят. И это — больше, чем достаётся многим хорошим, да незаметным.

Пётр Тарасович поднял на меня заплаканное лицо.

— Спасибо, что пришли, Павел Андреевич, — выговорил он. — Вы один и пришли. Из всего города — один. Враг — а пришли. А кто кланялся ему тридцать лет — никого. Я это запомню.

— Не за что, Пётр Тарасович, — сказал я. — Я не для благодарности шёл. — Я помолчал, подбирая слова, потому что хотел сказать сыну нечто, что могло бы ему пригодиться, а не просто утешить. — Вот что я вам скажу, пока мы у тела одни. Не казнитесь, что не были на отца похожи. Вы всю жизнь, верно, мучились, что не вышли в него хваткой, что он вас попрекал мягкостью. А вышло — сами видите как.

Он поднял на меня глаза, и я продолжил:

— Хваткие наследники прибрали бы дело, да к одру не сели бы. А вы сели. И за руку держали пять ночей. И последним, кого ваш отец на этом свете чувствовал, были вы — не дело его, не деньги, не власть, а вы, сын, с вашей мягкостью. Та мягкость, которую он в вас не ценил, под конец и оказалась дороже всей его хватки.

Пётр Тарасович слушал, и по лицу его, заплаканному, текло уже не одно горе, а что-то ещё — облегчение, может быть, разрешение от