Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

Я работал аккуратно. С каждого куста три-четыре верхних листа, нижние оставлял, молодые не трогал. Срезал ножом у черенка, чтобы не рвать стебель. Горт складывал в тряпку, расправляя, чтобы не мялись.

— А зачем нижние оставляете?

— Чтобы куст выжил. Снимешь всё, и он засохнет. Оставишь низ, так за месяц отрастёт.

— Как с Мхом? На кладбище вы тоже не весь брали.

— Как с Мхом.

Горт помолчал, укладывая очередной лист.

— Наро так же делал. Я помню, он снимал верхушки, а низ не трогал. Ребята смеялись, мол, жадничает дед, а он говорил: «Жадничает тот, кто берёт всё, а умный берёт половину и приходит дважды».

Полчаса работы. Сорок шесть листьев в тряпке. Руки горчили так, что я чувствовал запах даже после того, как обтёр их о штаны.

На обратном пути Горт болтал — привычная болтовня мальчишки, который не умеет молчать дольше минуты.

— А вы откуда, лекарь? Ну, по правде.

Я не сбился с шага.

— Издалека.

— Ну это понятно. А откуда? С Каменного Узла? Или дальше?

— Дальше.

— Из столицы?

— Нет.

Он помолчал, переваривая. Перепрыгнул корень, подождал меня.

— Батька говорит, вы не похожи на местных — говорите не так. Слова длинные, будто думаете над каждым. И руки у вас не рабочие. Ну, не такие, как у него. Тонкие.

— Были другие, стали тонкие — болезнь.

— Как у деда Наро?

— Похоже.

Горт кивнул с тем серьёзным выражением, с каким дети принимают ответы, которые ответами не являются. Он знал, что я не говорю правду. Но знал также, что взрослые иногда молчат не от злости, а от усталости, и перестал спрашивать.

Шли ещё минут десять. Деревья сомкнулись, свет ушёл, знакомый зеленоватый полумрак лёг на тропу. Горт перешёл на другую тему, будто переключил рычаг.

— Тётка Гильда грит, вы ей колено вылечили. Не вылечили по правде, но полегчало, говорит. Утром встала и не охнула первый раз за год.

— Компресс и упражнения — ничего особенного.

— Ну. А она всей деревне растрепала, что новый лекарь лучше Наро. Только тихо, чтобы тётка Элис не услыхала — она ж обиженная ходит, нос кверху. Мамка говорит, Элис завидует, потому что сама лечить не умела, а хотела.

Я промолчал.

— А Корявый дед всё кашляет, — продолжал Горт. — Вчера ночью так хрипел, что Рытый через стенку стучал, мол, угомонись, людям спать надо. А Корявый в ответ ещё пуще разошёлся. Говорит, я, мол, не нарочно — рёбра трещат.

— Завтра ему отвар отнесу. Сегодня сварю.

Горт глянул через плечо.

— А поможет?

— Замедлит. Не вылечит, но дышать будет легче.

Мальчишка помолчал. Потом тише:

— Наро тоже так говорил. «Замедлю, мол, а там поглядим». Батька говорит, Наро половину деревни на этом «поглядим» вытянул.

Мы вышли к частоколу. Восточная калитка, узкий проём, кустарник. Горт юркнул первым, придержал ветку. Я протиснулся, добавив к утренней царапине вторую.

Дома разложил добычу.

Сорок шесть листьев Горького Листа — тёмно-зелёные, влажные, горький запах заполнил комнату и не уходил. Горечь лезла в ноздри, оседала на языке, пропитывала воздух, как дым.

Первая партия — двадцать листьев в один слой на тряпке, у окна, на сквозняке. Сушка — два дня до ломкости. Запас на месяц для Корявого.

Вторую партию на варку. Рецепт с двенадцатой пластины Наро простой, как все его базовые решения: Горький Лист плюс Кровяной Мох, кипячение двадцать минут, процедить. Я поставил горшок на угли, бросил четыре листа и ложку Мха. Вода потемнела, запах загустел, горечь с земляным привкусом, как чёрный чай, заваренный тройной дозой.

Двадцать минут. Процедил через тряпку. Тёмная жидкость, почти чёрная, с маслянистым блеском на поверхности.

Систему не вызывал — не хотел цифр. Макнул палец, лизнул. Горечь обожгла и ушла, оставив терпкое послевкусие и лёгкое онемение нёба. Рабочий отвар. Не шедевр, но инструмент.

Перелил в склянку. Заткнул, убрал. Завтра Корявому.

Проверил Синюху — корни на тряпке побелели, подсохли по краям, центр ещё мягкий. День, максимум полтора до кондиции. Послезавтра первая варка антидота-суррогата. Алли он уже не нужен, но лучше иметь запас.

Вбил колышки вдоль грядки. Шесть штук через равные промежутки, заострёнными концами в грунт. Доску положил сверху, с зазором в палец от земли, как учила Кирена. Получился бортик: ровный, аккуратный, держащий перегной от размывания. Мелочь. Но грядка, которая выглядела как грядка, а не как грязная полоса у стены — это уже другое. Это намерение.

Полил Мох. Два кувшина, медленно, тонкой струёй. Бурые подушки лежали неподвижно, как три дня назад — ни роста, ни гибели. Стазис. Корни решали.

Вечер навалился быстро. Кристаллы перешли в синий, тени вытянулись, дом погрузился в полумрак. Я зажёг четвёртый последний огарок свечи и придвинул стопку пластин.

Семнадцатая, восемнадцатая — прошёлся бегло. Рецепты и списки, знакомая структура. Девятнадцатая — слегка повреждённая, угол отколот, текст обрывается.

Двадцатая.

Почерк тот же — угловатый, мелкий, но наклон другой. Буквы крупнее, неровнее, как будто рука была тяжелее обычного. Усталость или возраст. Или то и другое.

Не рецепт, не список — личная запись.

Система переводила кусками — личный стиль отличался от рецептурного — лакуны шире, контекст плывёт. Но слова проступали один за другим, как следы на мокром камне:

«…Элис спорила опять. Зачем сушить, ежели можно свежим варить? Объяснял три раза. Сушка убивает [неразборчиво], свежее нет. Не слушает. Сорок лет объясняю. Сорок лет кому-то надо объяснять заново, будто вчера родился…»

Пауза. Другим тоном, будто между строками прошла ночь:

«…Кирена принесла рейку. Добрая работа, ровная. Из обрезка сделала мне [неразборчиво], для чего — не разумею, но ладная штука. Она одна, кто не просит, а приносит. Остальные всегда просят. Колено ноет, живот крутит, дитя не спит. Я не жалюсь, это моя забота. Но иногда хотелось бы, чтоб кто спросил, как моё колено…»

Я отложил пластину. Сидел и смотрел на неё, пока фитиль свечи не качнулся от сквозняка.

Сорок лет. Один человек на шестьдесят три души, потом на сорок семь. Без выходных, без подмены, без ассистента, которому можно бросить «закончи шов». Наро варил отвары, лечил переломы, принимал роды, хоронил тех, кого не вытянул. И между делом вёл хозяйство, следил за ямами, выращивал Солнечник, ходил два часа на Северный склон, обучал Элис, которая не слушала, и писал свои мысли на глину, потому что больше писать их было некому.

И умер за три дня, один. Без врача, который бы лечил врача.

В девяносто третьем, в Первой городской, когда зарплату не платили четыре месяца