Дон - Константин Градов

Вера молчала минуту. По её лицу прошла одна короткая складка у рта.

— Я их два дня назад в палатке видела. Из тех, кто к нам через переправу попал ранеными. Восемь человек. Двое детей.

— Дети как? — я обронил по короткой форме.

— Один — мальчик семи лет, с осколком в плече. Заживёт. Второй — девочка пяти, в живот. Не успели, — она ответила без интонации.

Она это сказала по форме, по которой говорят о работе. Без надрыва. Я по этой форме у неё за два с лишним года в полку привык — она работала с ранеными, ей надо было держаться, иначе работа не пошла бы. Сегодня — то же. Только тон у неё в этой ровности был на полтона глубже, чем в апреле.

— Вера, — я обронил негромко, — у меня к тебе ничего конкретного нет. Я заехал, потому что был рядом.

— Понимаю, Алёша, — она ответила тихо.

— У меня в нагрудном — три твоих письма. Зимнее, весеннее, июльское.

— Я знаю, — Вера обронила негромко.

— Я их не показываю никому, — я ответил по той же короткой форме.

— И это знаю, — она шевельнула подбородком, не оборачиваясь.

Мы помолчали ещё минуту. Ветер с Дона шёл по тополям сухим шорохом.

— Алёша, — она обронила тихо, не оборачиваясь, — я тебе скажу одно. Не отвечай. Просто услышь.

— Слушаю, Вера, — я ответил.

— Доживай, — она обронила одним словом, не оборачиваясь.

Я не ответил. По её слову у неё в голосе шло одно — простое и ровное, без надрыва, без надежды и без отчаяния. Она не просила меня вернуться и не прощалась заранее. Она просто сказала то, что больше не могла держать при себе. Я принял это молча. Ответа у меня не было — не такого, который можно сказать вслух.

— Я по эту полосу — на исходный, — я обронил через секунд десять. — К завтрашнему. На сентябрь — не знаю.

— Я тоже не знаю, Алёша, — она ответила тихо.

— У тебя в эту полосу — Котлубань? — я обронил по короткой форме.

— Не знаю. К концу августа — может быть, дальше на юг, — она потёрла висок ладонью.

— Куда? — я ждал её ответа без давления.

— Не знаю, Алёша. Это решают не я, — она шевельнула плечом без выразительности.

Помолчав секунд десять, она повернулась ко мне впервые за весь разговор.

— Алёша. У меня к тебе одно по делу. Не сейчас, а по обстановке, как получится.

— Говори, Вера, — я обронил.

— У меня в палатке двадцать второго числа умер раненый, лётчик из истребительного полка. Капитан Захар Иванович Полуянов, тридцать четвёртого истребительного, с тысячу девятого аэродрома. У него осталась семья в Москве — жена Раиса Дмитриевна и сын девяти лет. Адрес у меня в записке.

Она достала из нагрудного кармана халата сложенный вчетверо листок. Развернула, разгладила на колене. Передала мне.

— У нас в госпитале похоронку отправили по форме, через военкомат. Но я ему два дня перед смертью обещала, что напишу жене сама, от руки, не казённой бумагой. У меня в эту неделю не выходит. У меня в эту неделю не выходит ни одной строчки. Я по утрам сажусь к столу, и письма не идёт. Это моя проблема. Я её решу.

— Слушаю, Вера, — я ждал, не перебивая.

— Если ты в сентябре или октябре попадёшь в полосу, где есть полевая почта на Москву, и у тебя будет десять минут — напиши ты. От моего имени. Что Полуянов умер не сразу, в сознании, без боли в последние часы; что просил передать жене и сыну, чтобы держались; что отпеть не сумели, но похоронили чисто, в Котлубани, по госпитальной форме. Это всё.

— Подпиши «Резникова В. Г., медсестра пятьсот тридцать четвёртого ХППГ». Точка после «В.», без точки после «Г.».

— И всё, — я подытожил.

— И всё, Алёша, — она поправила косынку.

Я взял листок. На нём её рукой шёл адрес — улица Большая Ордынка, дом, квартира. И две строки: «Полуянов З. И., капитан, 34-й иап. † 22.08.42, Котлубань».

— Сделаю, — я ответил.

— Не торопись. До конца октября — хорошо. После — может уже не пригодиться.

— Понял, Вера, — я обронил.

Я сложил листок и убрал в свой нагрудный, к Таниным и к её трём письмам. На этом мой нагрудный карман на сегодня вырос на один лист.

Мы посидели у бревна ещё минут пять, не разговаривая. По западной палатке у бака женщина в халате — та самая Маша — позвала кого-то изнутри. Вера повернула голову, посмотрела.

— Меня зовут, — Вера обронила, не оборачиваясь.

— Иди, Вера, — я ответил.

Она поднялась с бревна. Подняла свою косынку, поправила. Постояла секунды две у бревна, не глядя на меня. Потом обронила:

— Лёша, я тебе писать буду. По прежнему. Коротко, как и раньше.

— Жду, — я обронил.

— Не каждый месяц. Как получится, — Вера ответила без оборота головы.

— Жду по любому, Вера, — я подтвердил.

Она шевельнула плечом, не оборачиваясь, и пошла к палатке. По её шагу я понял, что она устала за пятый день без сна. По её спине — что она держится. По её походке — что у неё через пять минут начнётся следующий приём, и до вечера ей сегодня будет ещё двое или трое тяжёлых.

Я постоял у бревна минут десять, потом вышел через ворота.

Часовой шевельнул подбородком, не останавливая. Полуторка стояла у дороги, шофёр курил вторую сигарету. Я сел рядом с ним.

— Назад, на Конную, — я обронил.

— Слушаю, товарищ капитан, — шофёр повернул ключ.

* * *

На обратной дороге я молчал. Шофёр тоже молчал. К пяти часам мы подъехали к Конной с северной стороны. К ужину я был у Бурцева, передал ответный свёрток, отчитался по поездке. К семи вечера сел к себе в землянку.

В землянке у меня на столе лежали те же шесть плоских предметов. Я к ним сегодня не прибавил и не убавил — нагрудный остался с двенадцатью, как и накануне. Я сел к столу, открыл рабочую тетрадку. На сегодняшней странице у меня была