Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

До Никольск-Уссурийского я в общей сложности проспал часов десять из суток с лишним. Это было невероятно много. Я в обыкновенной жизни столько не спал, мне Кречетов прописывал семь, я выторговывал шесть с половиной. А тут — десять. Это, я понимал, было моё тело, наконец-то отпущенное на отдых после трёх лет беспрерывной работы. Я ему дал, что просил.

В промежутках я ел, пил чай, разговаривал с Северцовым о пустяках, читал. Из чтения у меня в дороге было — старая книга Пржевальского «Монголия и страна тангутов», которую я взял с собой не из служебных соображений, а потому что её любил настоящий Гродеков, и за прошедшие три года полюбил, как мне казалось, и я. Это была книга, через которую я с настоящим Гродековым в моей теперешней голове разговаривал. Я её перечитывал в дороге, когда нужно было успокоиться.

В Никольск-Уссурийский мы пришли вечером тридцатого. На вокзале меня встречал замещавший Линевича начальник гарнизона полковник Михеев — высокий, лысоватый, с большими седыми усами, в шинели поверх парадного мундира. С ним — короткий смотр гарнизона, ужин в офицерском собрании, ночёвка в доме Линевича, который теперь стоял пустой. Артемий со мной попрощался на вокзале. Он подал мне последний раз сапоги, поправил воротник, отступил.

— Возвращайтесь, ваше высокопревосходительство.

— Вернусь, Артемий.

Он перекрестил меня — быстро, неловко, не привыкши крестить начальство. Я ему позволил. Это, я думаю, был единственный раз за наше с ним знакомство, когда он сделал что-то церковное по отношению ко мне.

— Дом без меня не запусти. И Соломина слушайся.

— Слушаюсь.

Он отступил ещё на шаг, поклонился по обыкновению, повернулся и пошёл к обратному поезду. Я смотрел ему в спину, пока он не скрылся в толпе на платформе. Маленький, в чёрной поддёвке, с моим возвращёнными в Хабаровск дорожным мешком на плече. Это был — родной человек. Я об этом не думал в обычные дни, а сейчас, когда я его отправлял обратно, а сам ехал дальше, у меня внутри впервые за дорогу шевельнулось что-то тёплое и тяжёлое одновременно.

На ужине в офицерском собрании я говорил мало. Михеев со своими офицерами держался достойно, в их глазах было всё, что в эти дни должно было быть в глазах русских офицеров: готовность, тревога, надежда, что командующий округом и приамурский генерал-губернатор всё знает и всё уладит. Я их не разочаровывал. Я говорил с ними коротко и по существу — о готовности их батальонов к выступлению, о связи, о санитарной части. На вопросы о фронте отвечал спокойно: положение тяжёлое, но мы его удержим. Линевич — в Харбине, я к нему еду. Кондратенко — в Артуре. Чичагов — в море. Каждый — на своём месте.

После ужина я ушёл к себе. Лёг рано.

Северцов, проходя мимо моего купе на ночь в свою комнату, постучал.

— Войдите.

— Николай Иванович. У Вас всё в порядке?

— В порядке, Сергей Андреевич. Я просто устал. Идите спать.

— Слушаюсь.

Он постоял ещё секунду, посмотрел на меня. Я лежал в кровати в халате, перед сном. Свеча на тумбочке отбрасывала жёлтый кружок на стену.

— Николай Иванович. Я хотел сказать. Я Вам в дороге глаз с Вас не сведу.

Я улыбнулся.

— Спасибо, Сергей Андреевич. Это я знаю.

Он кивнул, вышел.

Я задул свечу. Лежал в темноте. За окном где-то лаяла собака. В соседней комнате тихо ходил часовой по коридору, скрипя сапогами. Дом Линевича — большой, просторный, с высокими потолками, с темными деревянными панелями, в которых днём отражались окна, — ночью казался ещё больше и пустее. Я подумал, что Линевич, наверное, тут пока жил один, без семьи. Семью он, кажется, после смерти жены ещё в восьмидесятых годах не заводил. Семья у него была — служба. И вот теперь служба его наконец-то целиком позвала, и он уехал, и дом остался стоять пустой, и я в нём ночую как гость.

С этой мыслью я заснул.

Утром тридцать первого мы выехали дальше.

От Никольск-Уссурийского до Харбина шли через Пограничную и Маньчжурию. Это была Китайско-Восточная железная дорога, та самая, ради охраны которой в девятисотом году я три года подряд писал письма Витте. Дорога была — частная, формально принадлежащая Обществу КВЖД, фактически — государственная, со смешанным русско-китайским управлением и с охранной стражей Витте в зелёных мундирах. Я по этой дороге проехал в моей теперешней жизни дважды — в девятисот первом году, частным образом, осмотреться, и в девятисот втором, по делу о строительных работах. Сейчас я ехал по ней в третий раз. И впервые — на войну.

Пейзаж за окном стал другой, чем по уссурийской части. Сопки приземистее, лес реже, поля шире, деревни — китайские, с фанзами под тростниковыми крышами, с курящимися печными дымками, с длинными косами огородов. На станциях — кучки китайских торговцев с горячими лепёшками и с варёными яйцами в маленьких корзинах; русские проводники бойко с ними переругивались на пиджин-русском; пассажиры в форме покупали и ели стоя на платформах, на морозе. На станциях побольше — гарнизоны охранной стражи, по полусотне человек, с офицерами в зелёном, отдавали честь моему вагону. Я выходил на каждой второй-третьей, без всякой регулярности, разговаривал с офицерами, спрашивал о связи, о настроениях, о китайском населении. Везде было одинаково: служба идёт, население спокойно, китайские старшины приходят к коменданту с поклоном и говорят, что хотят жить мирно. Это была — Маньчжурия, какой я её хотел видеть. Та, которая в учебниках девяносто пятого года называлась «полуколониальной зоной российского присутствия», а у меня в голове проходила как простая русско-китайская приграничная область, где люди обыкновенно живут, и где наша задача — не мешать.

В Пограничной я переночевал. Утром первого февраля поезд пересёк китайскую границу. Документов на границе ни у кого не спросили — мы шли через свою зону.

К вечеру первого мы пришли в Маньчжурию-станцию. Это было — большое узловое поселение, выросшее за десять лет вокруг депо, в одной версте от старого китайского городка Маньчжурии. Тут стояли — наши казармы охранной стражи, контора Общества КВЖД, телеграф, пакгаузы. На путях — пять эшелонов с войсками, идущих на восток, к Харбину и далее. Здесь у меня была короткая встреча — с начальником охранной стражи на участке, полковником Мищенко.

Мищенко я знал — заочно, по бумагам. Это был — донской казак, лет за пятьдесят, среднего роста, с круглым красным лицом