"Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-30 - Наталья Владимировна Игнатова

Река петляла между высокими берегами, поросшими кедрами и елями. Снег лежал на ветвях толстым слоем; иногда огромные шапки обрушивались вниз, и тогда раздавался глухой удар, заставляющий вздрогнуть. Тайга зимой казалась мёртвой, но это было обманчиво: накануне мы видели следы росомахи, а раньше наткнулись на медвежью берлогу в корнях поваленной лиственницы. Старый казак Архип сказал, что зверь чует беду, если проснулся посреди зимы.

Солнце висело низко над горизонтом — бледное, без тепла. День короток: четыре часа светлого времени, не больше. Остальное — сумерки и длинная северная ночь. Но зато какие здесь звёзды! Я никогда не видел такого неба: Млечный путь растянулся от края до края яркой полосой, созвездия казались близкими, будто протяни руку — и дотронешься.

К полудню остановились на привал. Казаки развели костёр на берегу. Варили уху из хариуса, наловленного ещё три дня назад: рыба промёрзла насквозь, резали её топором, словно полено. Добавили сушёный лук, соль, перец — роскошь для этих мест. У остяков еда своя — строганина из мороженой нельмы да кусок оленьего жира. Ели молча, бережно расходуя силы.

Казак Василий Бурнаш подсел ко мне.

— Максим, глянь-ка на собак. Неспокойны что-то.

И впрямь: лайки поднимали морды, принюхивались, поскуливали. Некоторые завыли протяжно, и мороз пошёл по коже. Остяки переглянулись. Старший каюр Ненк подошёл к Айне, о чём-то быстро заговорил. Та кивнула, поднялась, посмотрела на лес.

— Волки, — сказала просто. — Большая стая. Голодные.

Казаки мгновенно оживились. Достали арбалеты, проверили сабли. Вряд ли нападут, нас и собак слишком много, но кто его знает.

Они появились через полчаса — серые тени на белом снегу. Сначала один, другой, потом десятки. Я насчитал не меньше тридцати. Огромные матерые звери, некоторые, как показалось, чуть ли с телёнка ростом. Они шли медленно, окружая нас полукольцом. Вожак — громадный волк с порванным ухом — вышел на лёд, остановился шагах в семидесяти. Смотрел прямо на меня жёлтыми глазами.

Собаки выли и рвались с привязи. Остяки удерживали их, уговаривали. Казаки стояли молча, пальцы на спусковых крючках. Если волки бросятся, у нас будет один залп, а дальше — рукопашная.

Минуты тянулись как часы. Вожак сделал несколько шагов вперёд, принюхался. Стая застыла, ожидая его движения. Вдруг сверху, с кедра, обрушилась тяжёлая снежная шапка — упала прямо между нами и волками, подняв белое облако. Звери отпрянули. Вожак зарычал, но неуверенно. Постоял ещё немного, потом медленно повернулся и пошёл прочь. Стая потянулась за ним, растворяясь в лесу.

— Духи помогли, — сказала Айне. — Но волки могут пойти за нами. Голод сильнее страха.

Василий сплюнул:

— Тьфу, нечистая сила! Ладно, хлопцы, собираемся. Еще топать и топать.

Двинулись дальше. Лёд местами стал неровный — торосы, трещины, заметённые снегом полыньи. Нарты подпрыгивали, собаки выбивались из сил. Каюры подбадривали их свистом, иной раз спрыгивали и бежали рядом, помогая тащить груз.

К вечеру ветер усилился, поднялась позёмка. Снег бил в лицо, забивался под одежду. Видимость упала до десятка шагов. Пришлось остановиться. Развели костёр, поставили нарты заслоном от ветра. Казаки достали медную иконку Николая Чудотворца, помолились. Остяки сидели отдельно.

Ночью дежурили по двое. Я заступил вместе с казаком Игнатом. Тот оказался разговорчивым:

— Вот скажи, Максим Петрович, зачем мы прёмся в эту глушь? Что нам эти остяки? Помрут — другие придут. А мы тут головы кладём!

— Айне помогала нам, теперь наш черёд, — ответил я.

— Верно, — кивнул Игнат. — Долг платежом красен. Но всё одно, жутко здесь. Земля чужая, нехристианская. Того и гляди душу погубишь.

Он был по-своему прав. Сибирь сурова и безжалостна к слабым. Но в ней было что-то притягательное — первозданность, простор, от которого дух захватывает. Здесь человек оставался один на один с природой: либо она его ломала, либо учила жить по её законам.

На третий день пути местность изменилась. Река стала уже, берега — круче. Появились скалы — чёрные базальтовые столбы, торчащие из снега, как зубья. Остяки называли это место «Шаманские зубы» и говорили, что здесь проходит граница между миром людей и миром духов. Собаки шли нехотя, их приходилось погонять.

На четвёртый день начался буран. Настоящий сибирский буран — когда не видно собственной руки. Собаки ложились на снег, отказывались идти. Пришлось остановиться прямо на льду, в излучине реки, где берег хоть немного заслонял от ветра. Мы развели костры. Сидели тесно прижавшись друг к другу, делились едой.

Буран выл всю ночь и весь следующий день. Дров не хватало, пришлось кое-как рубить деревья. Собаки выли, но их голоса тонуло в реве ветра.

Потом буран стих так же внезапно, как начался. Мир изменился. Всё вокруг стало белым, ровным, незнакомым. Даже русло реки почти исчезло под снегом. Пришлось прощупывать дорогу палками и двигаться очень осторожно.

…Костёр трещал в морозной ночи, бросая неровные тени на снег. Я сидел, прислонившись к нартам, и грел озябшие руки. Рядом казаки негромко переговаривались, обсуждая завтрашний переход. Уставшие после долгого пути собаки свернулись клубками, изредка поскуливая во сне.

Айне сидела чуть поодаль, закутанная в меха. Её тёмные глаза отражали отблески пламени. Остяки-погонщики что-то тихо говорили на своём языке, изредка поглядывая на шаманку.

Вдруг собаки насторожились. Несколько зарычали, глядя в темноту за пределами света. Казаки мгновенно схватились за оружие.

Из темноты вышел человек. В свете костра стало видно лицо: скулы остяка, но кожа светлее, волосы — русые. Полукровка, понял я. Таких здесь бывало немало: русские землепроходцы нередко брали в жёны местных женщин. На вид ему было лет пятьдесят.

Одежда его была странной: не совсем остяцкая, не казачья, а смесь мехов и грубой самодельной ткани. За спиной висела котомка и охотничий лук.

— Стой! Кто таков? — окликнул его один из казаков.

Человек остановился на границе света и поднял руку.

— Отшельник я. Живу один в тайге. Увидел огонь — подошёл погреться, если пустите.

Казаки переглянулись.

— Подходи к огню, — сказал Савва. — Грейся, коль ты добрый человек.

Незнакомец снял лук с плеча и медленно подошёл. Сел на корточки, протянул руки к теплу.

Один из казаков, Семён, протянул ему кусок вяленого мяса и лепёшку. Отшельник принял еду, кивнул и начал есть медленно, будто заново привыкая к обществу людей.

Я наблюдал за ним с любопытством. Как он выживает один? Чем питается? Как обороняется от зверья? Но в его взгляде было что-то, что останавливало от расспросов. Глаза у него были странные — не безумные,