"Фантастика 2026-10". Компиляция. Книги 1-30 - Наталья Владимировна Игнатова

Савва протянул чай, но руки охотника тряслись так сильно, что он не мог удержать чашку. Пришлось поить его, как ребёнка.

В большом чуме юноша лет шестнадцати боролся сразу с тремя казаками. Сила у него была нечеловеческая — такое бывает при припадках.

— Не душите его! — крикнул я. — Степан, сядь ему на ноги! Михайло — руки держи, но не выворачивай!

Пока они удерживали юношу, я массировал ему виски, приговаривая:

— Всё хорошо, парень. Отец твой рядом, уже в себя пришёл. Ждёт тебя. Мать твоя тоже ждёт. Слышишь? Твоя мать зовёт тебя…

Айне перевела мои слова на остяцкий, добавила что-то своё. Юноша перестал вырываться, захрипел. Мы влили ему отвар, потом ещё. Он закашлялся, выплюнул часть, но что-то проглотил.

— Укутать его потеплее и держать, — велел я. — По очереди, меняйтесь каждые полчаса. И говорите с ним, всё время говорите.

Казаки ворчали, но делали, что велено. Удивительно — эти суровые воины, привыкшие решать всё саблей, часами сидели с больными, уговаривали их, как малых детей.

Старая женщина в дальнем чуме не билась в судорогах — она просто сидела и монотонно выла. Этот вой действовал на нервы хуже любых криков.

— Бабушка, — я сел напротив неё. — Послушай меня, бабушка.

Она не реагировала. Тогда я начал выть вместе с ней — сначала тихо, потом громче. Потом начал менять тон, превращая вой в напев. Женщина замолчала, прислушиваясь. Я замолчал, и она тоже молчала.

Савва принёс бубен из саней Айне. Я начал тихонько бить в него, задавая ритм. Женщина закачалась в такт. Айне подсела к ней, взяла за руки, начала растирать ладони, что-то приговаривая на своём языке.

Через час старуха заплакала — тихо, по-человечески. Это были уже не безумные рыдания, а обычные слёзы. Мы напоили её чаем, укутали в меха.

Особо буйных нескольких человек пришлось связать. Но и с ними мы не оставляли попыток. Казак Прохор сидел возле связанного мужчины и рассказывал ему о своей деревне под Вологдой:

— … А по весне как разольётся наша речка! Рыбы столько, что руками ловить можно. Карась, щука, окунь. Мы с батей сети ставили…

Мужчина постепенно переставал дёргаться, начинал прислушиваться. Когда он успокаивался, мы развязывали ему руки, давали чай, кормили.

Работа заняла несколько часов. К вечеру мы разместили всех членов рода по отдельности. Некоторые уже начали приходить в себя — сначала появлялось удивление в глазах, потом стыд и страх.

— Савва, пусть твои люди разведут костры в каждой юрте. И отвар, много горячего отвара! Пусть Айне достает все из своих запасов!

— А если они не станут пить?

— Заставим. Айне, у вас есть можжевельник?

Шаманка кивнула и побежала к своим саням. Мы разожгли костер, и вскоре едкий, но успокаивающий дым можжевельника поплыл по стойбищу.

Молодая женщина, которую мы нашли полуголой на снегу, очнулась первой. Она заплакала, увидев Айне, и что-то быстро заговорила на своём языке.

— Говорит, не помнит ничего, — перевела шаманка. — Последнее — как дети начали кричать и биться. Потом тьма.

Вождь Мункачи пришёл быстро. Старик долго сидел молча, потом поблагодарил меня поклоном. Его руки дрожали, когда он пил отвар.

— Три дня это длилось, — сказал он через Айне. — Началось с молодых охотников. Они вернулись с промысла и начали дёргаться. Потом это перешло на женщин, детей. Я думал, справлюсь, но…

Ночь выдалась тревожной. Некоторые больные снова впадали в припадки, приходилось их успокаивать, давать чай, жечь можжевельник. Я не спал, обходил чумы, проверяя состояние людей.

Снова начала биться молодая женщина. Казаки уже знали, что делать — держали осторожно, говорили спокойно, вливали отвар. Митька даже песню запел — нескладную, но от души.

Около полуночи раздался волчий вой. Сначала один голос, потом к нему присоединились другие. Стая была близко, может быть, в полуверсте от стойбища. Собаки заволновались, начали лаять.

— Волки чуют слабость, — сказала Айне, подойдя ко мне. — Когда все началось, собаки племени разбежались. Некому было их кормить. Волки знают, что мы беззащитны.

— Были беззащитны, — поправил я, проверяя заряд пистолета. — Поставь казаков по периметру, Савва. Пусть поддерживают костры.

Всю ночь волки кружили вокруг стойбища, но не решались напасть. Огни костров и покрикивание казаков держали их на расстоянии. К утру вой стих — хищники ушли.

С рассветом я обошёл чумы. Картина была обнадёживающей — большинство остяков пришли в себя. Они были слабы, измучены, но безумие отступило. Некоторые не помнили ничего из последних дней, другие рассказывали об ужасных видениях.

Собаки начали возвращаться, привлечённые запахом еды. Остяки кормили их мороженой рыбой, и животные постепенно собирались у чумов, виляя хвостами.

Вождь Мункачи собрал совет старейшин. Они долго совещались, потом вышли к нам.

— Русские казаки спасли наш род, — сказал вождь через Айне. — Мы в долгу перед вами.

Я покачал головой:

— Мы помогли, как могли. Но будьте осторожны — эта болезнь может вернуться. Если кто-то начнёт вести себя странно, сразу изолируйте его от остальных.

Савва похлопал меня по плечу:

— Хорошо сработали, Максим. Атаман будет доволен.

Мы решили на какое-то время остаться в стойбище, помогая остякам восстановить быт. Собаки вернулись почти все, только несколько, видимо, стали добычей волков. Люди постепенно набирались сил, хотя некоторые всё ещё вздрагивали от резких звуков.

…Заснуть я долго не мог. Перед глазами стояли лица обезумевших людей, их дикие крики. Но вспоминал я и другое — как грубые казаки часами сидели с больными, успокаивая их, как дети. Как они пели им песни, рассказывали о своих деревнях, держали за руки. В эти моменты не было разницы — русские, остяки… Просто люди помогали людям.

На следующий день я стоял у края стойбища, глядя на заснеженную тайгу. Утреннее солнце едва пробивалось сквозь серую пелену облаков. В чумах за моей спиной постепенно просыпалась жизнь — слышались голоса, плач ребёнка, лай собак. Род Айне оправлялся от кошмара последних дней, но меня не покидало тяжёлое чувство.

Мы победили приступ. Временно. Я слишком хорошо понимал природу этой болезни, чтобы обольщаться. Арктическая истерия, мерячение — называй как хочешь, суть одна. Это не злые духи, как думают остяки, и не проклятие. Это следствие жизни на грани выживания.

Я прошёлся по стойбищу, присматриваясь к людям. Вот женщина выносит из чума посуду — руки дрожат, движения неуверенные. Старый охотник сидит у входа в своё жилище, смотрит в одну точку — ещё не оправился от вчерашнего. Дети жмутся к матерям, боятся отойти даже на шаг.

В голове крутились невесёлые мысли. Изоляция — вот первая