Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

* * *

Вчера Барсат сообщил об обнаруженном в окрестностях доме Прежнего народа (похоже, здесь, на восточной стороне моря, так называют Соседей повсюду, где изъясняются на Общем Языке). Сегодня мы с ним, сопровождаемые Хари Мау, Мотой, Туром и Роти, поехали взглянуть на его находку. Дом оказался местом на редкость мрачным – без крыши, совершенно пустой, если не считать сучьев да палых листьев, однако Барсат заверил меня, что сейчас он (то есть дом) рад. Естественно, я спросил, что бы это могло значить.

– Я ему не по нраву пришелся, – пояснил Барсат. – Только вошел, чувствую: уходить надо.

Остальные подняли его на смех, а я полюбопытствовал, зачем Барсат вообще пошел внутрь (пожалуй, вопрос не вполне справедливый, поскольку сами-то мы вошли в дом, ни о чем не задумываясь, без малейших сомнений в собственной правоте).

– Понадеялся найти что-нибудь на продажу, раджан, – откровенно признался он. – А что, оно разве грех?

Я отрицательно покачал головой.

– Им-то что, им хорошо смеяться, – продолжил Барсат, со смесью зависти и восхищения покосившись на Хари Мау и трех его друзей. – Мы, люди бедные, посмеяться тоже не прочь, да только нам-то смеяться обычно не с чего.

Я принялся объяснять, что сам почти так же беден, как он, что мой дворец принадлежит поселению, жители какового вправе выставить меня за порог, когда бы ни пожелали, и так далее и тому подобное, но, прежде чем речь моя подошла к концу, из соседней комнаты донеслась одна-единственная чистая нота вроде удара в небольшой колокол.

Отправившись посмотреть, что там, я обнаружил в соседней комнате вот этот кубок (во всяком случае, формой предмет сей более-менее напоминает чашу), с виду серебряный, а может, из какого-либо другого блестящего сплава. Стоял он на единственном во всем доме пятачке чистого пола и по всем статьям выглядел так, словно его поставили туда всего минуту-другую назад. Я поднял находку и хотел было отдать Барсату, а Барсат машинально протянул к кубку руку, однако взять его не пожелал, хотя весьма усердно обшаривал россыпи палой листвы и веток в поисках чего-либо еще.

К чему это все? Говоря откровенно, я никакой радости этого дома (допуская, что таковая существовала, в чем у меня нет ни малейших сомнений) почувствовать не сумел. Не почувствовал я ничего подобного и среди развалин на том самом острове, где, увлеченный погоней за зелюком, провалился в яму, и никаких даров, кроме помощи Крайта, там также не получил.

* * *

Должно быть, с трудом пробираясь сквозь гущу мелколесья, я потратил часа три-четыре, если не больше, и наконец, уставший до изнеможения, повесил пулевое ружье на сучок, уселся под ближайшее деревце и прислонился спиною к стволу. Вскоре я позволил векам сомкнуться (причем повиновались они весьма охотно) и дал волю разочарованию. Я ведь надеялся добраться до ближайшего из костров, которые разглядел с ветки высокого дерева, и хоть одним глазком взглянуть на таинственных «Соседей», занимавших все мои мысли. Еще я надеялся подстрелить какого-нибудь зверя, обеспечив нас пищей. Теперь же, бессильно обмякший под деревом, я понимал всю беспочвенность этих надежд: вконец вымотался, оставил уютное место возле костра, а чего ради? Впустую. Затем я, кажется, задремал – по меньшей мере на несколько минут, а, скорее, проспал больше часа.

Разбудило меня постукивание по плечу. Лицо глядевшего мне в глаза скрывала ночная тьма, но я не обратил на это внимания, подумав, что моего лица в темноте тоже не разглядеть. Обычно, трудясь над сей повестью, я переносил на бумагу собственные слова либо слова говоривших со мной. В нескольких случаях я (если не впоследствии, то когда писал) вполне уверен, что помню их точно. В большинстве остальных попросту воссоздавал, как мы с тобою воссоздавали множество бесед, помещенных в написанную нами книгу, полагаясь на собственное знание говоривших и общую суть ими сказанного. Сейчас, однако же, дело пойдет совершенно иначе.

– Вставай, – велел некто рослый, едва различимый во мраке передо мной.

На это я ответил:

– Прошу прощения… я не хотел ничего дурного.

Все это – точные слова, сказанные им мне, и мой точный ответ. Все, что я услышал от Соседей, и все, что говорил им сам, сохранилось в моей памяти с той давней ночи до нынешней свежим, словно прозвучало всего пару секунд назад. Ума не приложу, отчего могло так получиться, но знаю: это святая истина.

Что до причины, побудившей меня так ответить, могу сказать одно: по пробуждении (если я действительно спал в том смысле, в каком это обычно принято понимать) мной овладело смутное ощущение, будто я нарушил границы чужих владений, будто эти плоские земли, поросшие карликовыми деревцами, принадлежат ему, и он вполне закономерно мог рассердиться, обнаружив мое вторжение.

– Идем со мной.

С этими словами он помог мне подняться, крепко взяв меня за руки и в то же время подхватив под мышки. Уверен, я должен был запомнить, какими казались на ощупь его руки, однако, увы, не запомнил: видимо, голову занимали совершенно другие материи.

Подняв меня, незнакомец двинулся сквозь заросли, но тут же повернулся ко мне и снова взял меня за руку, дабы убедиться, что я иду следом. Я рысцой потрусил за ним, и таким образом мы одолели значительное расстояние, причем он постоянно держался на шаг впереди. Ныне я считаюсь, что называется, человеком изрядно рослым – и, полагаю, примерно столь же высок, как Шелк во времена нашей с тобою юности, однако Сосед превзошел бы меня ростом даже сейчас, а уж тогда превосходил намного (Молот – и тот оказался бы ниже, хотя гораздо шире в плечах).

Я, о чем уже написал, трусил за ним следом рысцой, поскольку угнаться за двумя парами длинных ног Соседа обычным шагом не мог. Однако ветви кривых деревьев больше не царапали моего лица, и прорубаться сквозь заросли при помощи ножа Жилы мне, в чем я твердо уверен, не пришлось ни разу. Отыщись во всем круговороте хоть какие-то доводы, способные убедить меня, что весь этот эпизод мне просто приснился, так бы оно и вышло. Но нет, это был вовсе не сон. Я уже в то время (в точности как знаю сейчас) знал: со сновидениями происходящее не имеет ничего общего.

За рослым Соседом я поспешил столь охотно, что оставил пулевое ружье висеть на невысоком сучке, куда сам же повесил его перед привалом, но, кажется,