Дети Разрушения - Адриан Чайковски

— Вперёд! Мешнер, вперёд! — Зейн отталкивается от стены в направлении шлюза, но, конечно, двери не открываются быстро. Их создатели сделали их очень прочными, и их последующие осьминожьи хозяева только укрепили их. Нет быстрого выхода из этой камеры, потому что это тюрьма, и теперь они лицом к лицу с её заключённым.

Тем не менее Зейн пытается что-то предпринять, протискиваясь в узкую камеру с её неудобными, нечеловеческими органами управления. Треск связи с «Лайтфута» забивает все каналы, но Мешнер не в состоянии обращать на это внимание.

Скафандр приближается к нему, медленно скользя по камере. Шлем повёрнут к нему, но он не видит лица в его стеклянном иллюминаторе, только темноту. Он не может заставить свои ботинки отсоединиться должным образом. Он отступает назад, каждый шаг мучительно медленный; кошмар переходит в реальный мир.

Артифабиан прыгает снова, вцепляясь в дрожащую ногу скафандра и резко оттягивая её в сторону. Похоже, что целью было просто зафиксировать его там, подальше от уязвимых людей, но вместо этого хрупкая старая ткань костюма просто рвётся на колене, оставляя робота с одним ботинком, а остальная часть старинного костюма вращается, его разорванная нога извергает… жидкость.

Жидкая кровь — слово всплывает в голове у Мешнера, он не знает, откуда. Это маслянистое, тёмное вещество, комковатое, словно полное полусформированных сухожилий и тканей, сливающееся и вытекающее в центре комнаты.

На протяжении нескольких мгновений, пока Зейн кричит на него, оно бурлит и перестраивается, сворачиваясь в подобие человеческой фигуры. Перед ними лицо, безжизненные глаза смотрят сквозь Мешнера. Губы шевелятся, и он ужасно уверен, что слышит: Мы отправляемся в приключение.

Затем оно распадается на части, и эти части превращаются в другие живые существа: колючие, как ёж, выступы, дрожащие, незрелые ткани, хлысты, судорожно сокращающиеся амёбы, медузообразные формы с радиальной симметрией, цепляющиеся за застойный воздух и внезапно двигающиеся вперёд. Зейн кричит, чтобы он вошёл в шлюз, но Мешнер всё ещё шатается, делая шаг за шагом, как зомби.

Он чувствует удары в спину — мягкие, едва заметные. Что-то тёмное начинает медленно ползти по его забралу. Зейн всё ещё кричит на него — все кричат на него, — но он перестаёт двигаться. Его конечности скованы ужасом. Он видит, как всё это скапливается вокруг защёлки его шлема. Он видит, как это сливается, меняет форму, создаёт отростки, пока не превращается в пару рваных когтей, липких имитаций человеческих рук, соединённых у запястья, экспериментирующих с незнакомым механизмом, но учась, учась. С тыльной стороны одной из рук что-то закипает. Он видит, как там формируются и растворяются черты: глаз, рот. Мы отправляемся в приключение.

Он поворачивает тело, чтобы установить зрительный контакт с Зейн. Она не может открыть дальнюю дверь, пока не будет закрыта первая. Он пытается сделать ещё один тяжёлый шаг, но его ноги не слушаются его.

Я дам тебе ясность. Голос создан в камерах его импланта, подделан и направлен в слуховые центры его мозга. Голос Керн. Выберись отсюда, Мешнер. Мне нужен ты. Я помогу тебе. И паника исчезает, страх покидает его. Он чувствует оцепенение, как будто в его систему хлынул огромный объём подавляющих лекарств. Он может думать невероятно ясно, и ни одно действие, которое он обдумывает, не может его расстроить.

— Артифабиан, — говорит он. — Войди в шлюз и закрой внутреннюю дверь.

Нет! — восклицает Керн, охватывая его внезапным приступом гнева, страха и боли — его собственной, но представленной на сцене для её блага, — но робот уже спешит выполнить приказ. Возможно, он думает о собственном выживании. В конце концов, это экземпляр Керн. Возможно, он яростно спорит со своей старшей сестрой, пока они идут к двери.

Он делает ещё один шаг, руководствуясь инстинктом. Затем эти извивающиеся руки, поняв принцип работы защёлки, заставляют его скафандр — зная лишь, что снаружи безопасная атмосфера — открыть забрало.

Он на мгновение видит Зейн по другую сторону закрывающейся двери, прежде чем они потянутся к нему.

8.

Порция повторяет снова и снова: — Лайтфут, Порция здесь, вы слышите? Что-то пошло не так. Но Хелена чувствует себя глухой и слепой: её система перевода всё ещё настроена на то, чтобы извлекать смысл из визуального языка осьминогов, и она получает лишь самый базовый перевод, пока Порция и Виола разговаривают. И теперь Виола просто перестала отвечать.

Хелене не нужно напрягать своё воображение, чтобы придумать возможные варианты. Её разум всё ещё полон образов, которые Балтиэль записал давным-давно. На этой планете, которую он называл Нод, живёт что-то смертоносное. Что-то коварное, что проникает внутрь. Это проникло в Ланте и её соратников. Это проникло в Балтиэля.

Она поворачивается обратно к осьминогам, которые всё ещё наблюдают за ней, — по крайней мере, в основном один глаз направлен на неё, пока они постоянно общаются друг с другом. Она видит там много возбуждённых оттенков и текстур. Что бы ни представляла собой эта чума Нода, местные жители её боятся.

И всё же, и всё же… Она сосредотачивается на странностях, на мерцаниях и скрытых намёках, которые проявляются на их коже и противоречат общей цветовой гамме. Она уже видит многое, что она условно называет запретным, что подтверждается кодами из канала данных, которые перерабатывают предупреждения и запреты, используемые в старых компьютерных программах Империи. Однако есть несколько мерцаний, которые, казалось, противоречат этому. Она уже знает, что противоречивые эмоции и мысли — это неотъемлемая часть её хозяев, но эти проявления скрыты, они мелькают только между несколькими её допрашивателями; это минимальное, целенаправленное проявление, предназначенное только для них, а громоздкое тело скрывает это от остальных. Если бы они воспринимали её как существо, обладающее сознанием, то, возможно, они бы скрывали эти чувства и от неё, но, очевидно, она не занимает в их иерархии такое высокое положение.

Она сосредотачивается, записывает, многократно проигрывает эти последовательности в своём внутреннем программном обеспечении. Это указывает на некоторое смягчение запрета — у неё есть ощущение, что это связано с прошлыми событиями, но не так, как упоминаются Сенкови или Балтиэль, то есть: более недавние события? Были ли те, кто не позволил этому запрету сдерживать их? Но здесь получатель отвечает предупреждениями, скрытым мерцанием опасных цветов, почти потерянным в общей тревоге, которое, кажется, несёт отдельное сообщение.