Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Костя Малахов стоял у своего терминала, пытаясь сосредоточиться на потоках данных с «Альфа-7». Диспетчер дал добро на мониторинг, но каждый зеленый статус, каждый байт телеметрии казались теперь фальшивыми, зыбкими. Он чувствовал тяжелый взгляд Бориса спиной, слышал его прерывистое, хриплое дыхание. Мысль о том, что он мог предотвратить этот кошмар, если бы сразу пошел выше головы Бориса, грызла изнутри. Протокол. Всегда этот чертов протокол. Его собственные руки были ледяными.

И вот она ворвалась.

Резкий, пронзительный, как удар ножом в тишине, звонок внутренней связи. Сигнал шел не с коммутатора — он бил напрямую из кабинета Начальника Смены Станции. Оглушающе громкий, требовательный, лишенный всякой вежливости предупреждающего писка.

Борис вздрогнул всем телом, как от удара тока. Его тело напряглось в дуге, глаза дико расширились, полные чистого животного ужаса. Из горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый вопль, больше похожий на предсмертный стон. Он инстинктивно рванулся в сторону, как будто звонок был физической угрозой, и чуть не свалился с кресла.

Костя, сердце которого колотилось где-то в горле, шагнул к пульту связи. Борис был не способен. Его рука дрогнула, прежде чем он нажал кнопку приема.

— Прием, — его голос прозвучал хрипло, но удивительно ровно в этой адской тишине.

Динамик хрипло щелкнул. Голос, раздавшийся из него, был не криком. Он был низким, сдавленным, как сталь, зажатая в тисках. Каждое слово падало ледяной гирькой.

— Леонтьев. Малахов.

Пауза. Тактическая. Убийственная. Даже через связь чувствовалось, как Геннадий Петрович Волков стоит за своим столом, багровый от ярости, сжимая кулаки.

— Ко мне. НЕМЕДЛЕННО.

Еще пауза. Костя почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Борис замер, перестав даже дышать.

— Если за тридцать секунд не будете в дверях…

Голос Волкова стал тише, почти интимным, но от этого в сто раз страшнее.

— … вылетите в шлюз. Без скафандров.

Щелк. Связь оборвалась. Резкий звук резанул уши и повис в гудящей тишине зала. Мерцание №407 вдруг показалось Костя ужасно медленным, как биение сердца приговоренного.

— Нет… — выдохнул Борис, его голос был слабым, срывающимся. Он попытался встать, но ноги не слушались. Он просто съехал с кресла на колени, ухватившись за край консоли. — Он… он убьет… Пояс… рудники… СБ… они придут…

Его глаза бегали, не видя ничего вокруг, кроме внутренних картин расправы. Пот стекал по вискам.

— Погиб…

Костя посмотрел на него с внезапной, жгучей смесью жалости и раздражения. Соберись, черт возьми! Теперь точно убьют! Он резко подошел, схватил Бориса под локоть. Мускулы под мокрой тканью рубахи напряглись, как канаты.

— Борис! — рявкнул Костя, тряхнув его. — Встать! Сейчас же! Хуже будет, если опоздаем! Бегом!

Его голос, резкий и командный, каким-то чудом прорезал пелену паники. Борис поднял на него мутный, полный слез взгляд. В нем не было понимания — лишь животный страх. Но тело отреагировало. Он заковылял, опираясь на Костю, его ноги заплетались, но он двигался. Костя почти волоком повел его к выходу из зала контроля, к короткому коридору, ведущему к кабинету Волкова.

Шаги их эхом отдавались в узком проходе. Свет здесь был еще тусклее, панели по стенам испещрены следами поспешного ремонта — жгутами проводов, заплатками на обшивке. Запах озона и пыли здесь смешивался с едким запахом пота и страха, исходившим от Бориса. Костя чувствовал, как дрожит тело старшего техника. Он сам едва сдерживал дрожь в коленях. Мысль о Службе Безопасности, которую Волков уже мог вызвать, заставляла сердце бешено колотиться. Шлюз без скафандра… Это была не метафора. На «Гесперии» правила нарушали редко, но карали за них с ледяной жестокостью космической дисциплины.

Дверь кабинета Волкова была в конце коридора. Массивная, металлическая, с табличкой «НСС Г. П. Волков». Она казалась входом в камеру пыток. Костя подтянул сползающего Бориса. До кабинета оставалось пять шагов. Тридцать секунд Волкова истекли.

* * *

Дверь кабинета Волкова отворилась сама, с тихим шипением пневматики, прежде чем Костя успел коснуться кнопки вызова. Это было как открытие шлюза в ад. Воздух из кабинета ударил в лицо — густой, спертый, пропитанный запахом перегоревшего кофе, пота и чего-то острого, металлического — запахом чистого стресса.

Геннадий Петрович Волков не сидел за своим массивным, заваленным папками и планшетами столом. Он стоял за ним. Стоял, как монумент ярости, опираясь ладонями о столешницу, его корпус был чуть наклонен вперед, как у хищника перед прыжком. Свет от настольной лампы бил снизу, резко высвечивая морщины на его багровом лице, тени под запавшими глазами и жесткую линию сжатых до побеления губ. Его форменная рубаха была расстегнута на вороте, галстук сбит набок. Кабинет, обычно образец функционального порядка, казался разгромленным — папки сдвинуты, один экран на стене горел красным предупреждением, которое никто не смотрел.

Костя буквально втолкнул Бориса внутрь перед собой. Борис пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Его глаза, полные слез и ужаса, метнулись к Волкову и тут же прилипли к полу где-то у его ботинок. Он замер, сгорбившись, плечи подрагивали.

Костя встал рядом, по стойке «смирно», втянув голову в плечи, спину — идеально прямой, руки по швам. Он сглотнул, пытаясь найти точку на стене за спиной Волкова, чтобы сосредоточиться. Не дышать. Не двигаться.

Волков не дал им промолвить и секунды. Его голос, когда он заговорил, был не криком. Он был низким, хриплым, напитанным такой концентрированной ненавистью и презрением, что от него стыла кровь.

— Восемьдесят минут.

Пауза. Каждое слово падало, как гильотина.

— ВОСЬМЬДЕСЯТ. МИНУТ.

Он медленно выпрямился, оторвав ладони от стола. Его пальцы сжались в кулаки. Глаза, узкие, как щели, впились сначала в Бориса, потом в Костю, потом снова в Бориса.

— Вы оба… — он сделал шаг вперед, вокруг него будто сгустилось поле ярости, — кретины запредельные… понимаете ли вы, что это?

Еще шаг. Борис съежился, будто пытаясь стать меньше. Костя почувствовал, как по спине бегут мурашки.

— Это не прогул! — голос Волкова сорвался на громовую мощь, заставив дребезжать стекла на стеллажах. Он ударил кулаком по столу. БАМ! Папки подпрыгнули, кружка с остатками кофе опрокинулась, черная жидкость растеклась по схемам двигателей. — Это — ИЗМЕНА! Измена протоколу! Измена станции! ИЗМЕНА ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ!

Слово «измена» повисло в воздухе, тяжелое и смертоносное. В их мире, на краю системы, это был не просто упрек. Это был приговор.

Волков сделал стремительный шаг в сторону, оказавшись