Николай Второй сын Александра Второго - Сергей Свой

Он замолчал, давая мне время осознать сказанное.

— Что ты предлагаешь, Пантелей? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Превентивные меры, — жестко сказал пластун. — Не ждать, пока они ударят, а бить первыми. Убирать тех, кого мы точно знаем, кто точно готовит зло. Без суда. Без шума. Тихо, чисто, чтобы никто не понял.

— Ты предлагаешь мне стать убийцей, Пантелей? — я поднял на него глаза.

— Я предлагаю вам, ваше высочество, защитить Россию, — ответил он, не отводя взгляда. — Эти люди — не политические противники. Это враги. Они не пойдут на компромисс, не сдадутся, не раскаются. Их можно только уничтожить. Или они уничтожат вас. А заодно — вашу жену, ваших детей, вашего отца, вашего брата. И все, что вы построили, рухнет.

В кабинете повисла тишина. Я смотрел на пластуна и видел перед собой не просто солдата, а человека, который прошел через ад, который убивал и видел смерть, который знал цену жизни. И он был прав.

— Ты понимаешь, что ты просишь? — тихо спросил я. — Это будет террор. С нашей стороны. Мы станем такими же, как они.

— Нет, ваше высочество, — твердо ответил Пантелей. — Они убивают без разбора, ради идеи. А мы будем убирать только тех, кто точно виновен, точно готовит смерть. Это не террор, это хирургия. Грязная, страшная, но необходимая.

Я встал и подошел к окну. За стеклом хлестал дождь, фонари качались на ветру, тени метались по площади. Где-то там, в темноте, сидели люди и чертили планы моей смерти. Смерти моей жены. Моих детей.

— У них есть конкретные планы? — спросил я, не оборачиваясь.

— Есть, — голос Пантелея был глух. — Мы перехватили шифровку из Москвы. Готовят покушение на вас во время поездки в Нижний Новгород на открытие ярмарки. Бомба под мостом, по которому поедет ваш экипаж. Уже заложена взрывчатка, ждут только сигнала.

Я закрыл глаза. Нижний Новгород. Через месяц. Тысячи людей, праздник, открытие, а под мостом — адская машина.

— Кто готовил? — спросил я.

— Группа Михайлова. Он сам, плюс пятеро исполнителей. Мы знаем всех. Можем взять с поличным, но тогда шум, суд, газеты, Европа завопит о русском деспотизме. А можем...

— Убрать тихо, — закончил я за него.

— Да.

Я долго молчал. В моей голове боролись два человека. Историк, который знал цену правам человека, цену законности, цену европейского общественного мнения. И цесаревич, который отвечал за миллионы людей, за семью, за будущее страны.

— Пантелей, — сказал я наконец, — у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда, ваше высочество, — ответил он. — Но правильный выбор бывает только один.

Я повернулся к нему.

— Делай. Но так, чтобы никто не узнал. Никогда. Никаких следов. Это наш с тобой грех. Только наш.

Пантелей кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение, но тут же исчезло.

— Будет исполнено, ваше высочество. Я сам поведу группу.

— Нет, — остановил я его. — Ты будешь здесь. Ты мне нужен живым и чистым. Найди людей. Таких, как ты. Которые умеют молчать и умеют делать. И которые не подведут.

— Есть такие, — сказал Пантелей. — Пластуны. Несколько человек из моей станицы. Они никому не скажут.

— Хорошо. Иди.

Он ушел. А я остался стоять у окна и смотреть на дождь. Только сейчас